Самсон
Шрифт:
– Эй, вы кудай-то? – спросила Анка. Я понял, что это она, по жёлтым резиновым сапогам, которые были на ней с утра. Только их мне и было видно из-под полы дождевика, которую я приподнимал локтем. Ксанка носила красные резинки.
– В столовую, у нас только час на обед, – ответил Вилли. По его лицу было заметно, что и у него столько впечатлений, что за час они никак не выветрятся: щёки бледные и губы совсем синие, что с ним случалось от сильной нервотрёпки.
– Тю, – сказала Ксанка, – так вы длинным путём идёте. Айда за нами, лошарики, мы проведём вас напрямик.
Её
Но, с другой стороны, Анка и Ксанка никогда не подводят в части разведки – они привели нас с Вилли к неприметной двери сбоку серого здания главного корпуса Конторы. На ней, разумеется, было написано «Не входить. Только для допуска „A“», а чёрт его знает, был ли у нас этот допуск «А», но близнецам такие надписи нипочём. Бабушка бы сказала «как комар чихнул». Вилли затормозил было, но я его подтолкнул, и мы наконец смогли стащить с голов треклятый дождевик. В коридорчике за дверью было темновато, раздавалось тихое ровное гудение и узкая лестница круто взмывала вверх.
– Вы точно, девочки, знаете, куда идти? – обеспокоенно спросил Вилли.
Ксанка состроила презрительную рожицу, но ничего не сказала. Ксанка и Анка – наполовину китаянки. Их мама познакомилась с отцом, пока училась в Пекинском университете в аспирантуре, но потом как-то у них не сложилось, так что близнецы всю жизнь проводили полгода в Пекине, полгода в Москве и иногда в самые неожиданные моменты забывали русские слова.
Пока Вилли сворачивал мокрый дождевик, Анка уже махала нам с лестницы. Мы поторопились подняться за ней и оказались в узком техническом коридорчике, расположенном вдоль глухой стены, за которой гудение, слышное и снизу, раздавалось ещё отчётливей.
– Что там? – спросил я.
– Лаборатория Громова, – ответила Анка громким шёпотом. – Давайте, не будьте тормозами.
Девчонки неслышно проскользнули в самый конец тёмного коридора. Здесь было две двери: одна, более массивная, явно вела в лабораторию с гудением, а вторая – обычная стекликовая. Анка приложила к ней свой элключ, и та шустро отъехала в сторону.
Мы оказались в большом холле у самой столовой! Вот это да! Народу здесь было порядком, но, кажется, никто не обратил особенного внимания на то, что практиканты выходят из технического коридора, – все были заняты своими делами, обменивались новостями, садились компаниями за столы. У кассы скопилась длинная очередь, человек в двадцать, зато почти из самого её начала нам помахала Маша.
– Отлично, – ухмыльнулась Анка, – короткий путь привёл нас к победе!
– Ну, рассказывайте, – сказала Маша, когда мы набрали еды, расплатились и уселись в углу за большой стол. – Как первый день?
– Парни – лохи, – ответила Ксанка категорично. – У них там медведи, лисы, а у нас котятки и ми-ми-ми.
Я чуть не поперхнулся от возмущения, даже Вилли что-то пробурчал с набитым ртом, что было совершенно на него не похоже.
– А вы завидуете, – сказала Маша. Хотя её слова и звучали обидно, близнецы не обратили ни малейшего внимания – невозможно было обижаться на Машу, когда она
Мы с Вилли и в самом деле здорово проголодались. Маше хорошо, она каким-то непостижимым образом умудрялась и есть свой салат, и болтать.
Я дожевал кусок котлеты, запил глотком сока и начал:
– Гризли потрясный! Огромный, почти во весь бокс, и злой как чёрт. Зубищи по футу!
– Не уверен, – перебил меня Вилли, – что информация о зверях предназначена для общего пользования. Алёна Алексеевна, думаю, была бы против.
– Кто такая Алёна Алексеевна? – Маша улыбалась теперь персонально Виллику, мол, не хочешь про медведя, давай про другое поговорим.
Вилли почему-то покраснел до самых ушей, но ответил:
– Наш ветеринар. Она очень… строгая.
Я расхохотался. Строгая? Нет, вы только поглядите-ка на него. Медуза вот строгая, а Алёна по сравнению с ней просто кошечка. Я уже собрался было высказать эту острую мысль вслух, как Алёна Алексеевна, совершенно не похожая на кошечку, в самом деле строгая и собранная, подошла к нам.
– Мальчики, у нас ЧП. Здравствуйте, девочки, – поздоровалась она с Машей и близнецами. – Анализ показал, что у енотки с температурой пироплазмоз, надо выбраковывать.
– Мы готовы, – быстро сказал Вилли и даже вскочил с места.
Алёна устало на него посмотрела и покачала головой.
– Нет, мальчики, мне поможет доктор Осин из второго бокса, а вас я отпускаю на сегодня домой. Мне с вами некогда будет возиться, да и с такого начинать со зверями работать ни к чему. Карты заполним завтра.
Она развернулась и пошла, вся поникшая, погасшая даже.
– Выбраковка, – спросила Маша медленно, – это то, что я думаю?
Ксанка сделала жест большим пальцем поперёк горла.
– Ох, как жалко…
Вилли сел. Он выглядел смущённым. Может быть, потому, что сам не до конца понял, в чём так резво вызывался Алёне помогать.
– Интересно, как это происходит? – спросил он задумчиво. – Декапитация, как у мышей?
Лабораторной мыши, чтобы вы понимали, по окончании эксперимента производят эвтаназию путем быстрого отсечения головы специальной гильотинкой. Мы все, ученики биологического класса, это знали, видели учебные фильмы и всё такое. Но одно дело – знать, а другое дело…
Ксанка оторвалась от смарта, где отыскала нужную информацию.
– Инъекция Т-61, – сказала она мрачно. – Надеюсь, она не будет страдать.
– Наоборот, – сказала Анка и положила ладонь сестре на плечо, – она наверняка страдала бы, если оставить её болеть.
– Ну вообще-то это лабораторные животные, – сказал я. – Они, само собой, будут страдать, если это понадобится для науки. Тут уж ничего не поделаешь.
Я произнёс это и сам удивился, как мерзко прозвучало. Правда же, так бывает: говоришь вроде бы справедливую вещь, а получается дрянь…