Самсон
Шрифт:
Я забрался под одеяло и отвернулся к стене. На самом деле спать мне не хотелось, просто расхотелось разговаривать. В лаборатории Громова изучали регенерацию, которая у оборотней происходила во много раз быстрее человеческой. Проводили разные, очень полезные для науки эксперименты, пересаживали лабораторным животным искусственные органы, например, изучали приживление: ломали кости и не давали перекидываться в аниму, чтобы срасталось у гомункула, а потом смотрели, остаются ли костные рубцы в зверином обличье и так далее. Это всё были очень важные для человечества исследования…
Папа часто говорит, что человечество воспринимает мир не объективно, а в силу своих представлений и эмоций. Как по мне, так это какая-то чушь, ведь когда на улице идёт дождь или светит солнце, это от меня не зависит. Но тут, с этим медведем, я был готов согласиться – возможно, мне просто хотелось, чтобы он понимал больше, чем думают остальные…
На следующий день от моей простуды остался только жестокий насморк. Уж теперь я, наученный горьким опытом, надел и дождевик, и резиновые сапоги вместо кроссовок, и вместе с самым пунктуальным на свете человеком – Вилли – мы стояли у дверей бокса ровно без пяти восемь.
– Вот увидишь, – сказал я гнусаво, вглядываясь в ещё тёмные окна, – Алёны ещё нет, а дежурный техник вообще спит.
Алёны и в самом деле не было. Зоотехник, правда, не спал, а сидел у себя в «каптёрке». Это странное слово, похожее на словечки моей бабушки, я впервые услышал именно от него. Был он гораздо старше Савы, такой же широкий в плечах, хотя и пониже ростом. Седую голову он держал чуть наклонённой вправо, присматриваясь, словно большая хищная птица. Звали его Петром Симеоновичем.
Когда мы заявились, он ещё не кормил животных, хотя те уже ждали – вон, лисы так и шныряли в анимах около двери – за мутным стекликом мелькали их быстрые тени. Техник не торопился – пил чай из большой фаянсовой кружки и нас с Вилли пригласил.
– Давайте, ребятки, – сказал он. – А то чтой-то вы раненько. Напьёмся чаю перед трудовым деньком, самое милое дело.
Он налил нам чай и придвинул пачку песочного печенья. Мы с Вилли сели на кушетку, такую же, как в боксах, но застеленную стареньким одеялом в сине-белую клетку.
Я отхлебнул и тут же обжёг нёбо и язык.
– Вот то-то, – сказал Пётр Симеонович, словно продолжая уже начатый разговор, – а доктор-то наша, наверность, придёт не скоро, умаялась вечор. Зверюшка-то вроде плёвенькая, а учудила.
– Что учудила? – спросил я.
– Меня-то не было, – ответил он, – сменщик сказывал. Алёнка к ней со шприцем, в котором яд, значится. Та уже в лихорадке, даже не реагировает, зато вторая как почуяла: принялась верещать, кусаться, в шкуру оделась. Сава её огрел, да бесполезно. Кое-как оттащили, стала доктор колоть, а та возьми да и начни перекидываться в самый тот момент: кишки, рёбры наружу, так и издохла на серёдке. Игла, говорит, там в грудине и осталась, сама по себе не зверь, не человек, а так – месиво, только
Меня затошнило, чай завонял рыбьей тухлятиной. Я отодвинул кружку.
– Спасибо, – сказал и пошёл к боксам.
– А вы в Красноярске с Савой работали? – спросил Вилли за моей спиной.
– Точно так, в Красноярске.
– Я потому догадался, – пояснил Вилли, – что у вас на кружке написано «Красноярск».
– И верно, ловкий ты какой! – восхитился Пётр Симеонович. – Работали вместе в охотхозяйстве, в отстойнике, то исть в дисциплинаторе – так по-правильному. Я вообще со зверьём с малых лет…
Я больше не слушал, пошёл мимо дверей боксов, вглядываясь в их стекликовую зелень. Видно через них было плохо, потому что внутри горел только приглушённый свет, но я не столько силился что-то разглядеть, сколько стоял то у одного, то у другого, прислоняясь горячим лбом к прохладной рифлёной поверхности.
Вчерашние мутные мысли ко мне вернулись. Так-то понятно, что животные чувствуют эмоции, и енотки могли понять что-то по настроению Алёны, но могло быть и так, что она, или доктор Осин, или Сава сказали что-то вслух, ведь никто из них ради животных не стал бы осторожничать…
Я дошёл до бокса с гризли и постоял у двери.
В это время щёлкнул тумблер, и у зверей зажёгся яркий дневной свет.
– Подъём, – скомандовал Пётр Симеонович на весь блок, – мыться и завтракать!
Я поглядел в бокс медведя и ахнул.
– Пётр Симеонович, Пётр Симеонович, а почему гризли зафиксирован? – бросился я к зоотехнику. – Алёна Алексеевна ещё вчера велела его освободить.
– Так ли? Сава, видать, позабыл мне доложить. Но это мы сейчас. Исправим, не волнуйси.
Пётр Симеонович подхватил электрошокер и открыл дверь.
– Ты не входи, – скомандовал мне через плечо так строго, будто и не он вовсе.
Я остановился у входа.
Пётр Симеонович подошёл к зверю, который был растянут на кушетке точно так, как мы оставили его вчера. Мало того что без малейшего движения тело наверняка затекло, ремни фиксаторов мешали ему перекинуться в аниму. Известно, что оборотни принимают гомункулярную форму только рядом с человеком, и всем им просто необходимо хотя бы на несколько часов в сутки переходить в аниму и отдыхать.
Пётр Симеонович оглядел зверя со странной ухмылкой, потом нажал кнопку, и фиксаторы разом отстегнулись с громким щелчком.
– Давай-ка, – сказал Пётр Симеонович и пихнул медведя выключенным шокером в бок. – Свободен.
Тот тяжело перевалился с кушетки на пол, встал на четвереньки. Конечности у него подрагивали, видно было, что застоявшаяся кровь, снова наполняющая сосуды, причиняет боль.
Пётр Симеонович ногой подвинул медведю миску с водой, и тот принялся жадно лакать, время от времени переводя дух.