Санькя
Шрифт:
Саша понимающе кивал - а вернее, достаточно небрежно изображал эти понимающие кивки: "Да, да, я слушаю вас внимательно, да, да, это все верно, мы оба любили папу, и я действительно кажусь живым…" Безлетов приметил некую вялую неискренность и неприязненно сморщился.
– Саша, вы никогда не замечали, что действия "союзников" представляют весьма странную смесь мужества и шутовства?
– сменил он вдруг тональность.
– Мало того, ваше мужество - это мужество шута, который поначалу честно думает, что его не накажут, а потом удивляется, что наказали, и
– В точку, - сказал Саша.
– Я именно так и думал. Он доел суп и теперь выглядывал официантку со свининой.
– Вот ты опять ерничаешь. Тебе это не к лицу, ты не думаешь?
– А что это вы ко мне все время то на "вы", то на "ты"?
– спросил Саша. Безлетов секунду смотрел на Сашу внимательно, напряженно думая о чем-то.
Саша, улыбаясь, разглядывал Безлетова.
– Да какая разница, - ответил Безлетов, тряхнув головой.
– Ты мне скажи, пожалуйста, что вы хотите? Я тут… получил доступ ко всем вашим документам, партийным манифестам, программе вашей, листовкам. Изучил все это внимательно. Много пафосной брани, всхлипов, истерик, слов много. Но я одного не пойму: чего надо-то вам? Ну, вот вы умеете мужественно ерничать, получать по лбу и опять подставлять лоб - а дальше? Хотите установить порядок? А в чем он выражается?
– "Порядок", "русский порядок", - с кривой улыбкой повторил Саша.
– Опять вы нас с кем-то путаете.
– Так вы не хотите порядка?
– Вот ведь как: хотим мы порядка - вас это раздражает. Не хотим порядка - опять раздражает.
– Да потому что ни у вашего порядка, ни у вашего беспорядка нет никаких примет, черт возьми! Ни одной! Основываясь на чем вы будете строить будущее? На детских стихах Костенко? Или на его безумной философии кочевника евразийских пространств?
– Основываясь на чувстве справедливости и чувстве собственного достоинства, - устало ответил Саша.
– Если бы у меня был сын, я бы его растил именно так.
– Страна - не сын, Саша!
– Безлетов сказал это негромко, без патетики, потому что вспомнил о супе, и было бы пошло артистически восклицать и затем нести ложку ко рту.
– В этой стране революции требует все, - сказал Саша, наблюдая, как Безлетов ест суп.
– У вас же хороший вкус, Алексей, как вы смиряетесь со всем этим кошмаром вокруг? Любой мыслящий человек - на заводе он работает или на земле, в белом ли халате или в военной форме - понимает это. Закройте глаза, прочтите десять раз "Отче наш" - потом включите теле, и вы поймете, что там одни бесы.
– Какие бесы, Саша! Какие бесы! Если и есть там кто - так безвредные дураки. И нет никакого кошмара, вы просто не знаете толком ничего, начитались вашей мутной прессы…
– Ну вот, вы уже смирились.
– Саша смотрел на Безлетова и думал о мясе, хотелось мяса.
Безлетов пожал плечами - это означало: какой бред, Боже мой!
– Вы так ругаете меня, - продолжил Саша, - как будто это мы все затеяли, горстка пацанвы. И мы сейчас сдвинем земную ось, мы повергнем Россию в кровавый хаос, и все обвалится. Я даже начинаю гордиться
Революция приходит не сверху и не снизу - она наступает, когда истончаются все истины…
– Я это где-то слышал…
– Я тоже.
– Только истины истончаются в вас самих!
– Безлетов нацелился ложкой в Сашу.
– Этот момент ты упустил. Они не вне вас истончились, а внутри вас. Внутри тебя, Саша! Вы не знаете, что все неминуемое заставляет людей меняться, вы еще не пришли к этому пониманию. Знаешь, почему ты, почему все вы так жаждете подмять всех вокруг себя? Вы не знаете, куда себя деть, что делать с собой. По сути, каждый из вас разрешает собственные психологические травмы…
– Алексей, пошлость. Ну, честное слово, пошло так говорить. Вам не стыдно? Человек, созданный из глины, - весь сплошная травма. Вы травма, я травма, любой. И все мы их разрешаем, свои травмы, всю жизнь… Как вам всегда хочется все свести к каким-то комплексам, причем к чужим комплексам. Вы со своими разберитесь…
– А я свои комплексы не реализую, пытаясь всех построить, а кое-кого и пристрелить.
Сашу слегка передернуло.
– Но вы живете в согласии с людьми, которые и глупы, и жестоки, и подлы, - сказал он, помолчав.
– И даже работаете на них.
– Они нормальны, - ответил Безлетов, - им, может быть, не хватает интеллектуального блеска, но у них, в отличие от вас, хотя бы присутствует здравый смысл.
– Алексей, меня тошнит от ваших слов, поверьте. Я всегда догадывался, что вы либерал, но не в такой же степени.
Саша хотел сказать, что Безлетов стал холуйствующим либералом, но не сказал, увидев, что несут второе.
– Либерал - это что, ругательное слово?
– спросил Безлетов. Он все еще не злился всерьез - но щедро добавлял снисходительности в речь.
– В России это хуже чумы, - просто ответил Саша. Безлетову тоже принесли второе - и некоторое время они ели молча.
"Водки бы предложил, что ли, - подумал Саша.
– Не пьет, наверное, во время рабочего дня. А то пахнуть будет, когда придет время советовать… Как они советы дают, а? К уху припадают и шепчут? Хотя, какой рабочий день, время часов восемь вечера… А! Он же за рулем, наверное!"
Безлетов тщательно жевал и медленно проглатывал пищу.
– А что такое либерализм, Саша?
– спросил он, наконец.
– В вашем понимании?
– Если соскоблить всю шелуху, в России он выглядит как идея стяжательства и ростовщичества, замешанная с пресловутой свободой выбора, от которой, впрочем, вы легко отказываетесь во имя сохранения, так сказать, экономической составляющей либеральной идеи.
– Я что, занимаюсь стяжательством и ростовщичеством?
– В нашем споре вы уверенно принимаете сторону людей, занимающихся именно этим и в этом видящих цель своей жизни.
– Но свобода для меня все-таки важна, Саша, - не стал спорить Безлетов.
– Куда важнее, чем, например, для тебя. Ты даже не знаешь толком, что это такое.