Санькя
Шрифт:
К середине весны воздух становится прозрачен и мягок до неприличия, чувствуешь себя распустившейся почкой, нежность застит рассудок, даже тошно становится.
Мир преисполнен звуками на исходе весны, кажется, что к лету просто оглохнешь. Но ничего - привыкаешь. Утренние птицы - воробьи, скажем… дворовые собаки, а также их подросшие щенки… пьяные песни, музыка из открытых машин - всего так много, что сил нет разобрать гам на составные части. Живешь в этом гаме, удивляясь иногда вдруг возникшей тишине. И та обманчива. Обязательно кто-то жужжит
И вот осень… Осенью, осени, осеннее…
Сырое, осклизлое, сырое, серое. Пошумят поначалу школьники, а потом все глуше, все глуше… Пока дворник не заскребет лопатой.
Выпил еще. Подержал бутылку перед глазами и, подумав, глотнул опять, раза три, задыхаясь, в полную глотку. Все, убит.
Саша заснул.
Лежал недвижный, дышал тяжело, лоб горячий, потный, ступни ледяные, тоже потные.
За несколько секунд до пробуждения побежал, побежал к судье, стремясь настичь его. Никак не мог добежать, очень медленно получалось.
Вышел на кухню, когда проснулся. Мама сидит, пригорюнившись. Бутылки его стоят, все три почему-то. Саша смотрел на них какое-то время, прищурившись от света. Догадался, наконец, что мать заходила к нему в комнату, проверяла, как спит сынок, приметила его нычку, забрала все.
– Есть хочу, - сказал сипло. Сам пить хотел.
– Компот есть?
– спросил.
– А лучше рассол… О, рассольчик.
Присосался к банке.
– Сушняк, - пояснил.
– Ты зачем пьешь-то?
– спросила мать.
– Не пил, не пил, и вот тебе… Как папа хочешь быть?
– Все, мам, все, не буду больше, - просипел Саша. Ему отчего-то было не стыдно. Оттого, наверное, что он точно знал: пьяницей не станет. Ну, выпил, и что?
Молчал.
Мама поставила перед ним омлет. Ел жадно, обжигаясь. Весь день не ел ведь. Поглядывал все время на третью, недопитую - не то чтоб хотелось выпить, просто удивлялся, отчего там так мало осталось. Вроде отпил два раза всего… Неужели во сне прикладывался. Вроде было что-то такое, было вроде. Ох, беда со мной…
– Мне на смену сегодня. Пить не будешь больше?
– спросила мать, одеваясь.
– Не буду, не буду, - и в ответ на ее слабое, жалостливое бубнение: - Иди, мам, иди, не буду, я же сказал.
Сидел на кухне, молодой, сильный, совсем непохмельный. Разве что пьяный до сих пор чуть-чуть, самую малость. Невыветрившийся даже, а не пьяный. С застоявшимся дурманом в голове.
Ушел в комнату, лежал с открытыми глазами.
Телефон зазвонил.
"Хочу я кого слышать?" - спросил себя. Никого не хотел.
Вышел в коридор, к телефонному столику.
– Але?
– спросил, глядя на беснующийся телефон, трубку не снимая.
– Кто нас хочет? Кому нужны? Может быть, это Яна? "Прошу прощения, Саша, ты не придурок. Купи мне лимон!" А может быть, это Костенко? "Саша, вы пьяны. Держите себя в руках, Саша". Или это Негатив… "Саша, я все сижу. Вот как ты херово, Саша, отомстил за брата…"
Звонок смолк.
Включил телевизор, щелкал,
С каким-то странным чувством, почти не вникая в происходящее, а, вернее, откуда-то зная его наперед почти дословно, Саша смотрел на экран. Фильм при всей своей предсказуемости завораживал и Саша не мог понять, отчего.
Еле ощутимо подрагивало где-то внутри, под ложечкой, какая-то смутная жилка дрожала слабо.
Смотрел жадно, ловя каждый жест.
И когда, в самый замечательный момент фильма, Чапай вылетел на коне, в развевающейся бурке, навстречу противнику, во главе краснознаменных, диких, красивых, с шашками наголо, - когда Саша увидел это, он вдруг разрыдался и плакал счастливо, чисто и нежно, не в силах остановиться.
"Господи, да что же это?
– спросил.
– Что же я так плачу?"
Посмотрел еще немного, успокаиваясь с трудом, улыбаясь иногда тихо. Выключил экран - там Чапая убивают, ни к чему смотреть, еще сердце остановится к черту.
Включил чайник.
Взял сигарету, зашел в ванную, чтоб покурить, сел там на пол, на половичок. Забыл свет включить - и курил в темноте.
Странно курить в темном помещении, с полоской света под дверью. Ты и сигарета, и пальцы, ее держащие, освещаются, когда затягиваешься. И глаза неотвязно смотрят на полоску света - странно, что человек всегда на свет смотрит, когда вокруг темень.
И всю квартиру становится слышно по-новому. Чайник шумит, как безумный. Никогда днем не догадывался, что он умеет так шуметь. Заходится весь. Днем чайник тихий - парит себе, не в силах перешуметь машины за окном, соседский гам, разговор в подъезде, лай. А теперь, смотри-ка ты…
Саша оделся, взял сигареты, гильзу, и, постояв несколько мгновений, глядя на свои ботинки, - не забыл ли чего, вышел на улицу, тихо захлопнув дверь.
На столе чай дымился, в большой белой кружке - Саша не стал пить его. Саша пришел к Олегу, позвонил в дверь. Олег открыл и, судя по ясному лицу, он не спал. Не удивился.
– Заходи, - сказал.
– Кто там, Олег?
– спросил женский голос из комнаты, мамы или бабушки.
– Спи, все нормально, - ответил он негромко, но внятно.
– Погулять не хочешь?
– спросил Саша.
– Давно хочу.
– Пошли. Я на улице подожду.
Саша покурил у подъезда, не успел выкурить и полсигареты, как появился Олег, быстрый, подтянутый, ловкий.
– Что, теперь пулемет нужен?
– спросил Олег серьезно.
Саша отрицательно покрутил головой.
– Пригодился ствол?
Саша подумал секунду и ответил:
– Все нормально. Пригодился.
– А я че-то не слышал ничего. Премьер жив, президент жив. Министры живы.