Сансиро
Шрифт:
Заглянув в ворота, Сансиро снова повторил про себя: «Хайдриотафия». Из всех запомнившихся ему иностранных слов это было самое длинное и самое трудное. Смысла его он так и не понял и всё собирался спросить у Хироты. Попытался как-то узнать у Ёдзиро, и тот ответил, что это, пожалуй, разновидность de te fabula. Сансиро же казалось, что между этими двумя словами нет ничего общего. De te fabula — нечто лёгкое, пляшущее, а вот «хайдриотафию» никак не запомнишь, до того трудное это слово. Стоило дважды его повторить, как ноги Сансиро сами собой пошли медленнее. Оно будто нарочно было создано древними для Хироты-сэнсэя.
Придя на факультет, он сразу почувствовал себя в центре внимания. Ведь все были уверены, что именно он автор «Невзошедшего светила». Он вознамерился было
Мать настоятельно звала его на зимние каникулы домой, как в те далёкие времена, когда он учился в Кумамото. Однажды ему даже пришла туда телеграмма ещё до начала каникул. «Приезжай», — писала мать, и Сансиро был уверен, что она заболела. Примчался домой, а там всё в порядке, мать не нарадуется, что он приехал. Спросил, в чём дело, говорит — заждалась и обратилась с вопросом к богу урожая риса О-Инарисама. Бог ответил, что Сансиро уже в пути. Вот она и стала волноваться, не случилось ли беды. Может быть, и сейчас она вопрошала бога, подумал Сансиро. Но в письме об этом не было ни слова. Лишь сообщалось, что О-Мицу-сан тоже ждёт. Она бросила гимназию в Тоёцу и сейчас живёт дома. Ещё мать писала, что скоро он получит посылку со стёганым кимоно, которое сшила О-Мицу-сан. Плотник Какудзо проиграл девяносто восемь иен, событие было описано во всех подробностях. Однако эту часть письма Сансиро лишь рассеянно пробежал глазами. Какудзо сказал, что явились какие-то трое и заявили, что намерены купить лес. Какудзо вызвался быть провожатым. Пока они бродили по лесу, деньги, которые у него были с собой, исчезли. Жене Какудзо сказал в порядке оправдания, что совершенно не помнит, когда именно его обокрали. Жена высказала предположение, что ему дали понюхать снотворное, на что Какудзо нерешительно ответил, что так, возможно, оно и было. В деревне, однако, все сходятся на том, что его ободрали как липку в азартной игре. Дальше следовало предостережение: раз в деревне такое творится, то каким осмотрительным надо быть в Токио.
Когда он складывал письмо, подошёл Ёдзиро.
— Ага, любовное послание! — Сегодня он был веселее, чем накануне, даже шутил.
— Да нет, от матери, — слегка хмурясь, ответил Сансиро, засовывая письмо в карман.
— А может, от барышни Сатоми?
— Говорю тебе, нет.
— Слышал новость о Сатоми?
— Какую новость?
В этот момент к ним подошёл студент и сказал, что внизу Ёдзиро ждёт какой-то человек, который хочет купить билет на концерт. Ёдзиро помчался вниз и исчез. Сансиро никак не мог его найти, и ему лишь оставалось усердно записывать лекцию.
После занятий он, как и намеревался, зашёл к Хироте. В доме стояла обычная тишина. Вытянувшись во весь рост, профессор спал в столовой. Сансиро справился у старухи служанки о его здоровье. Служанка ответила, что вчера господин допоздна не спал и сегодня, придя домой, сразу же изволил лечь. Из-под короткого покрывала торчали ноги Хироты. На вопрос Сансиро, почему профессор поздно лёг накануне, служанка ответила, что он всегда работает допоздна, а вчера очень долго беседовал с Сасаки-сан. Сансиро так и не понял, почему вдруг Хирота лёг спать днём, зато догадался, что Ёдзиро вчера обо всём ему рассказал. Единственное, чего он не выяснил, это ругал ли сэнсэй Ёдзиро, но вряд ли старуха об этом знала, а самого Ёдзиро он так и не нашёл в университете. Но, судя по тому, что Ёдзиро повеселел, можно было предположить, что всё обошлось без скандала. Впрочем, Ёдзиро человек сложный, и Сансиро мог ошибиться в своих предположениях.
Сансиро сел возле хибати и стал слушать рулады, которые выводил металлический чайник. Не желая мешать, старуха удалилась. Сансиро грел руки над чайником и ждал, когда проснётся Хирота. Тот спал крепким сном. Тишина привела Сансиро в хорошее настроение. Он побарабанил пальцами по чайнику, налил в чашку кипятку и, дуя, стал пить. Хирота, видимо, недавно подстригся, волосы на затылке были совсем короткими. Он лежал, повернувшись к стене, и Сансиро виден был кончик его
Сансиро достал «Хайдриотафию», которую принёс, чтобы вернуть Хироте, и начал читать с пятого на десятое, мало что понимая. Написано, к примеру, о том, что в могилу бросают цветы, что римляне питают affection [70] к розам. Что значит это слово — неясно, но вероятнее всего, оно значит «любить». Ещё написано о том, что греки использовали для этого амарант. Опять неясно, хотя, должно быть, это название цветка. Дальше идёт нечто непостижимое. Сансиро оторвался от книги и посмотрел на Хироту. Хотелось бы знать, зачем сэнсэй дал ему такую сложную книгу? И почему, несмотря на сложность, ему интересно читать? Вдруг ему пришло в голову, что сэнсэй, собственно, и есть «хайдриотафия».
70
Любовь (к чему-либо) (англ.).
Наконец Хирота зашевелился и приподнял голову.
— Давно пришли?
Сансиро не скучал и посоветовал профессору ещё поспать.
— Нет, надо вставать, — ответил Хирота, закурил и стал молча выпускать густые струи «философского» дыма.
— Спасибо за книгу, — сказал Сансиро.
— Прочли?
— Да, но мало что понял. Прежде всего непонятно само название.
— «Хайдриотафия».
— А что это значит?
— Не знаю. Но слово это, во всяком случае, греческое.
Сансиро не осмелился дальше расспрашивать. Хирота зевнул.
— Славно поспал. И сон интересный видел, приснилась, знаете ли, девушка.
Сансиро ждал подробностей, но Хирота предложил сходить в баню.
Помылись и измерили свой рост. У Хироты было сто семьдесят сантиметров, у Сансиро — сто шестьдесят пять.
— Ещё подрастёте.
— Вряд ли. Вот уже три года как не расту.
— Вот как! — сказал Хирота. «Считает меня совсем мальчишкой», — подумал Сансиро.
Когда они вернулись из бани, Хирота предложил Сансиро остаться, если он не торопится. Считая своим долгом всё объяснить, Сансиро последовал за профессором в кабинет.
— Сасаки ещё не возвращался?
— Он предупредил, что может задержаться. Последние дни совсем замотался с этим концертом. Не знаю, то ли он в самом деле услужливый человек, то ли просто любитель побегать?
— Он добрый.
— Доля доброты в его поступках, разумеется, есть. Только голова у него устроена не по-доброму, поэтому из всех его затей ничего путного не выходит. Посмотришь на него — человек он вроде бы дельный, толковый. Даже чересчур. А проку от этого никакого. Сколько мы говорили с ним — всё напрасно! Теперь уж я рукой махнул. Этот человек просто создан для озорства.
Сансиро подумал, что бесполезно сейчас защищать Ёдзиро, когда налицо результаты его деяний. И он перевёл разговор на другую тему:
— Вы читали заметку в газете?
— Да, видел.
— А до этого ничего не знали?
— Нет.
— Удивились, наверно…
— Удивился? Пожалуй, да. Но не в той мере, что неискушённые молодые люди. Я ведь знаю жизнь.
— Вам, видимо, всё это неприятно?
— Пожалуй, немного. Однако люди моего возраста далеко не все поверят этой заметке. Так что и здесь я меньше огорчаюсь, нежели молодые. Ёдзиро сказал, что попросит одного своего знакомого, сотрудника редакции, написать опровержение, что выяснит, кто автор письма, накажет его и сам тоже поместит в журнале опровержение, словом, болтает всякий вздор. И опять-таки из самых лучших побуждений. Так не проще ли с самого начала не делать глупостей?
— Ведь он не собирался причинять вам зло, наоборот, заботился о ваших интересах.
— Не хватало ещё, чтобы он сделал это умышленно. Но судите сами, вести кампанию в мою пользу втайне от меня, по собственному усмотрению выбирая способы и программу действий, не значит ли это пренебрегать мною, а следовательно, и моим добрым именем?
Сансиро оставалось только молчать.
— А эта глупейшая статья «Невзошедшее светило»? Под ней стоит ваше имя, но написал-то её Сасаки, а не вы, верно?