Саня
Шрифт:
– Ступай, Семен, ступай, – выпроваживал вошедшего мужика грузный. – Видишь, я занят, багаж принимаю у человека.
– А как жеть! Все мы заняты, – соглашался Семен. – Вот я и говорю, минут на пятнадцать задержать поезд. С Васькой поговорить надо.
– Вы начальник станции Сергунков? – спросила Саня одутловатого.
– Ну, положим, я, – отозвался тот, оглядывая Саню с ног до головы. – Что, опять ревизор? Так я сегодня вечером не служебный. Идите к Шилохвостову, а завтра поговорим.
– Я не ревизор, – ответила Саня. – Я
– Что-о? – удивленно протянул Сергунков и, посмотрев на старшину, вдруг сильно покраснел. – А что ж это у вас с голоском, дочка? В дороге простудились или природой дадено?
– Голос мой оставьте в покое! – Саня резким движением засунула руки в карманы юбки, отодвинула в сторону локти и стала удивительно похожа на драчуна, прятавшего камни про запас.
Сергунков усмехнулся.
– Ишь ты, с бесинкой. Ну что ж, товарищ начальник, вон ступайте поезд задержите. Посетитель просит, – сказал он, кивнув на Семена.
– Вот я и говорю, – подхватил тот, обращаясь к Сане. – На действительную едет Васька-то.
Сергунков и старшина засмеялись.
– Перестаньте валять дурака, – строго сказала Саня пьяному.
– А что, не нравится? – начал наседать тот, ободренный смехом Сергункова. – А если я тебя приласкаю, тогда как, а? – и он потянулся к ней.
– Убирайся отсюда, дрянь! – крикнула Саня так неожиданно и гневно, что смеявшиеся сразу осеклись, а молчаливо стоявший до этого буфетчик выскочил из-за прилавка, схватил Семена за шиворот и вытолкнул за дверь.
– Некультурный, такой некультурный народ, прямо беда, – извиняющимся тоном говорил возвратившийся буфетчик. Он потер о пиджак руки и представился: – Между прочим, моя фамилия Крахмалюк.
– Неплохо для начала, – заметил Сергунков. – А следующего кого вытряхивать будете?
– Там посмотрим, – ответила Саня и вышла из буфета.
2
Ночевала она у Настасьи Павловны, вдовы первого начальника станции, единственного человека, которого тут звали по имени-отчеству, остальных либо по фамилии, либо просто по прозвищу. Эта пожилая, обходительная женщина приехала сюда лет двадцать назад, на должность дежурной по станции. Здесь она вырастила троих детей, здесь и мужа похоронила.
Весь вечер рассказывала она Сане о здешних местах, о людях, о себе. Рассказывая, часто вздыхала, и ее некрасивое лицо, с крупными, чуть выпирающими губами, было озабоченным.
– Хватишь ты, девонька, здесь горя. Народ у нас тяжелый. Каждый сам себе хозяином норовит стать. А ты молодая да, видать, горячая.
– Да ведь, поди, не съедят меня, – возражала Саня.
– Жизнь тебя съест, – говорила Настасья Павловна, покачивая головой. – Я вон тоже приехала сюда молодой да красивой. А теперь, смотри, зубы-то редкие стали. – Она показала зубы и ткнула в них пальцем: – А какие и совсем повываливались.
Разговаривая, Настасья Павловна беспрестанно
Из ее рассказа Саня узнала вскоре всю историю станции Касаткино и ее немногочисленных обитателей.
Не бойкое это место. Железная дорога, проведенная когда-то по этим степям в сторону границы, имела скорее стратегическое значение, чем хозяйственное. Поэтому Касаткино было просто разъездом с дежурной будкой и пятью бревенчатыми бараками, где размещались дорожные службы да охранный взвод.
В последние годы степь вдоль дороги заселили, появились совхозы, выросли села, и пошли по этой линии пассажирские поезда так называемого местного значения. Полустанок Касаткино был объявлен станцией третьего класса, а бывшая казарма стала вокзалом. Не было здесь ни света, ни радио, и даже питьевую воду привозили из города на паровозе.
– А кино-то хоть бывает здесь? – спросила Саня.
– Раньше приезжал вагон-клуб, – ответила Настасья Павловна, – а теперь нет. В совхоз ходим. Тут недалеко – километра полтора. А помоложе которые – те в Звонарево бегают, под сопку, верст шесть будет. Там гарнизон стоит.
Хозяйка уложила Саню на кровать дочери.
– Первый месяц пустует кровать, – пожаловалась Настасья Павловна. – Дочка-то в институт поступила. Все никак не могу привыкнуть к одиночеству.
Саня легла на мягкую, взбитую перину и с удовольствием укрылась одеялом в чистом холодноватом пододеяльнике, пахнувшем горьким мылом.
А Настасья Павловна села у изголовья Сани с вязанием и все говорила, говорила.
– Ничего, спокойно живем. Вот только когда получку получают совхозные, тогда бывают истории. Известное дело, вербованные – народ шалый…
– А что за истории бывают? – перебила ее Саня.
– Да все тут куролесят, возле буфета. Три дня и три ночи молятся – все лужи измеряют, передерутся…
– То есть как это – молятся? – переспросила Саня.
– Да все кулаками, кто в грудь, кто в лоб – по-всякому, – засмеялась Настасья Павловна. – Вот погоди, девонька, насмотришься.
– А наши тоже пьют?
– Наши-то прижимистей. Сергунков вон отличается, да и то за счет багажников.
– Опустился он, распух, как свинья, – брезгливо сказала Саня.
– Ты его, девонька, не больно-то осуждай. Человек он добрый, но слабый. Его со всех сторон теребят: и дома и на работе. Слышала, может, про стрелочника, Кузьмича, который на балалайке ему играл в кабинете? Есть такой у нас. Он все подушки Сергункову в кабинет таскал, да водочку, да пельмени. Кузьмич баню станционную купил у него за четыреста целковых да избу себе выстроил. Теперь и Сергунков ему не нужен. Вот он и сыграл ему на балалайке… Так вот. А дома Сергункова жена ест поедом: он от нее все вешаться бегает. Нет, слабый он, тут становой хребет нужен.