Саня
Шрифт:
– Да ну, глупости!
– Он ничего, красивый парень. – Настасья Павловна многозначительно улыбнулась – Поговаривают, вроде бы на Верку-кассиршу засматривается.
Саня надела черную кружевную блузку, а серую разлетайку взяла на руку, на случай похолодания. Безрукавная блузка обнажала ее полные руки и делала Саню солиднее, старше. На шею она надела позолоченную цепочку, но в последний момент сняла. «Еще подумает, для него вырядилась».
Казачков, как и обещал, приехал на грузовике; он выскочил из кабинки и, приятно удивленный Саниным нарядом, стал приглашать ее на
– В кузове доеду, – отказалась Саня и легко перелезла через борт.
Ей услужливо уступили местечко на скамейке, и машина тронулась. Из станционных поехала только Верка-кассирша. На ней была белая капроновая кофточка, сквозь которую просвечивали округлые сметанные плечи. Эта кофточка, как уверяла кассирша, осталась у нее от замужества, и она надевала ее теперь в праздничные дни и при этом вспоминала свою прошлую и, судя по ее рассказам, счастливую жизнь. Она сидела напротив Сани, степенно поджимала подкрашенные тонкие губы, и ее мелкое кругленькое личико выражало бесконечное разочарование.
– Мы, жены офицеров, – чуть ли не каждую фразу она начинала с этих слов, – любили массовые гуляния. По-офицерски они называются пикниками.
Саню раздражал и этот деланно ленивый голос, и этот тон человека, все видавшего и все едавшего. Верка всех уверяла, что муж ее погиб при полете. Но от Настасьи Павловны Саня узнала, что вовсе он не погиб, а сбежал неведомо куда и что теперь кассирша каждое воскресенье торгует в гарнизоне маслом и сметаной. «И кофту, наверное, в гарнизоне выменяла на масло», – подумала Саня.
Грузовик быстро катился. Мелкие камни гравия подскакивали и звонко щелкали о деревянное днище и о борта кузова, а под колесами стоял такой треск и шорох, будто кто-то там распарывал старое пальто.
Публика в машине оказалась общительной и веселой. Здесь были совхозные механизаторы и комбайнеры, несколько пожилых строителей с женами и шефы из города, со швейной фабрики.
Пели много и с особенным успехом «Стеньку Разина» с припевками. Высокий носатый тракторист, стоявший спиной к кабинке, очень забавно дирижировал чьей-то босоножкой. В конце припевки он вдруг выкрикивал тоненьким голосом: «Девушки, где вы?» – «Мы тута, тута», – отвечали ему хором швеи. После чего парень корчил огорченную рожу и ухал басом: «А моя Марфута упала с парашюта». – «У-у-у!» – пронзительно кричали девчата, изображая рев падающей бомбы. «Бум!» – заканчивал парень и свинцовым кулачищем бил по кабине. Шофер притормаживал машину и спрашивал, высовываясь из кабины:
– Чего? Сойти, что ль, кому?
В ответ раздавался дружный хохот.
– А, чтоб вас разорвало! – ругался шофер.
Грузовик трогался, и начинался новый куплет.
Саня смеялась вместе со всеми и даже стала подпевать, присоединившись к швеям. И только кассирша была недовольна тем, что перебили ее рассказ, и скептически смотрела на поющих.
Наконец за рыжими полосами соевых массивов, сквозь кущи прибрежных талов засквозили тусклым блеском широкие речные плесы.
Машина подошла к берегу протоки и остановилась.
– Ура, Амур! – дружно закричали в кузове и попрыгали все враз. Потом бежали наперегонки к
Саня много слышала об Амуре, читала, но никогда еще не видела его. И теперь вдвоем с Валерием, на неведомо откуда взявшейся лодке, она плыла по тихим протокам и удивлялась всему: вот одиноко стоит округлый тальниковый куст и глубоко-глубоко под воду уходит его отражение. «Ишь ты, – думает Саня, – сам-то с крапиву, а посмотришь на отражение – целый дуб». А как много здесь проток, и острова, острова! И реки-то не видно. Куда ни посмотришь – все берега. Озеро, огромное озеро и тысяча островов! А вон тот дальний берег такой низкий, что прибрежный лесок, кажется, растет прямо из воды. Чудеса!
– А что это за вывески? – спрашивает она Валерия, указывая на столбики с красными досками, похожими издали на флажки.
– Это не вывески, а створные знаки, – смеется Валерий.
Он смотрит цепким прищуром на Саню и мощно, размеренно загребает веслами; они проворно, как ладошки, снуют над водой и тихо хлюпают, словно оглаживают, ласкают воду. И этот ласковый весельный плеск волнует Саню, будто что-то обещает, что-то нашептывает ей.
Стояла та особая предзакатная пора тихого теплого дня, когда все вяло и покорно замирает в ожидании ночи. Ветру надоело дуть за день, травам шептаться, кузнечикам трещать, и даже солнцу надоело греть эту большую степь; оно потихоньку остывает и незаметно подкрадывается к дальним сопкам, словно хочет спрятаться за них.
А как чудесны в это время амурские протоки! Какими цветами играет в них вода! Если смотреть на воду прямо перед собой, обернувшись лицом к солнцу, то близко увидишь нежный-нежный зеленовато-голубой цвет, дальше, к берегу, все розовеет, светится изнутри, словно кто-то под водой зажигает огромные лампы, и чем дальше к берегу на закат, тем краснее, гуще цвет, и вот вода уже багровая, как кровь, вся в тревожных блестках, и дрожит, и переливается… И так тревожно, так радостно становится на душе! Отчего это?
На одном острове Валерий сорвал саранку, ярко-красную, в черных крапинках, и поднес ее Сане.
– Смотри-ка, дикая лилия! Осень подходит, а она все еще цветет, – удивилась Саня.
– Цветы цветам рознь, – снисходительно пояснил Валерий. – Иные еще не успевают как следует распуститься, а уже и отцветают. А иные всю жизнь цветут. Так, между прочим, и люди. Закон.
Потом он фотографировал Саню собственным аппаратом «Зоркий».
– Я больше всего люблю этот ракус, – говорил он, показывая Сане свой профиль, – а потом этот. – Он оборачивался в полуфас и значительно смотрел ей в глаза.
«Ракурс», – хотелось поправить Сане, но сделать это она почему-то стеснялась. «Ах, не все ли равно, в конце концов, – решила она, – главное, мне весело».
В сумерках выпала роса и стало прохладно. В обратный путь Валерий сел в кузове рядом с Саней и укрыл ее своим сереньким пиджачком. С противоположной скамейки за ними всю дорогу зорко следила кассирша.
4
В этот вечер Сергунков бегал в огород вешаться. Еще с утра, выпроваживая его из избы, Степанида сказала ему: