Саркофаг
Шрифт:
— У них положительная аура — сегодня все "культурные" люди любят говорить об ауре не видя её и не имея ни малейшего представления, "с чем её едят".
Моя психушка была обычным строением в саду, мало, чем напоминавшим лечебное учреждение. И внутри всё напоминало коммунальную квартиру с обычными комнатами, выкрашенными белой краской. Если бы ещё в скорбных палатах кто-то догадался оклеить стены весёленькими, но недорогими обойчиками — живи в них хоть до скончания дней своих! Похоже, что там всё так и было.
Да будет благословен мой прошлый лагерный опыт! С
Меня поместили в комнату к спокойным больным. Нужно сказать, что в том лечебном учреждении буйных больных вроде совсем не было: кругом стояла мирная тишина, криков и стенаний со стороны усмиряемых граждан не слышалось.
До сего дня помню "однопалатников": первым был полный и пожилой мужчина, спавший белым днём на спине с жутким храпом. Немедленно испытал удивление: спящего полного мужчину никто в палате не будил и не просил "не храпеть" Хотя "контингент" был и "не того", но всё же понимал, что запретить храп спящему человеку белым днём — наглость!
Храпящий просыпался на короткое время, справлял нужду, потом приходила сестра, что-то давала ему выпить из мензурки — и человек падал на больничное лежбище продолжать сотрясать стены храпом.
В палате был и другой человек, очень тихий. Он молчал час, два, потом поднимался с койки, спокойно и деловито становился лицом в угол и начинал говорить. Но перед началом "выступления" он какое-то время тратил на то, чтобы проверить позицию лица между сходящимися стенами: одинаковы ли расстояния? Или такими действиями ловил несуществующий микрофон?
И речь его была с частым упоминанием "измов". Только сегодня понял, что человек читал что-то из "классиков марксизма-изма", но поскольку я и до сего времени ничего не знаю из "трудов великих", то ручаться за точность не могу.
Память не даёт сбоя: со "старта" человек начинал речь нормально, и всё в сказанном, даже и для меня, вроде было понятным, но не совсем и до конца. Полностью. Слова его предложений были обычными и произносились с обычной скоростью, но через какое-то время "скорострельность" оратора медленно, но верно повышалась, количество произносимых слов в минуту увеличивалось, голос "крепчал", достигал предела для стен лечебного учреждения — и выступающий умолка. Было очень много сходства с мотором, который лишили питания электротоком. Или с пулёмётом, у которого кончились патроны и перегрелся ствол.
А теперь скажи, память моя престарелая, за каким хреном и в какой последней извилине ты хранишь информацию о том человеке с редким психическим заболеванием? Зачем она тебе? И почему ты, моя обширная и надёжная память, ничего не сказала о причинах, по которым тот человек читал "лекции" глядя в угол палаты? И почему ты ничего не знаешь, память моя, о том, сколько свихнувшихся от "измов" граждан отечества нашего на то "великое" время пребывало в "лечебных
Человек, что говорил тексты тихим голосом в угол палаты, видно, "надорвался" в "борьбе за пропаганду идей коммунизма"… или тогда мы пребывали всего лишь в "социализме"? На то "великое" время вся страна "победившего социализма" могла быть признана сумасшедшей, но лечили почему-то только одного человека.
За короткое время пребывания в лечебном учреждении, я не слышал, чтобы кто-то из его обитателей с чем-то и к кому-то обратился. Там каждый живёт в своём мире и видит только его. Всё же наши психушки — удивительнейшие, интересные "лечебные" учреждения, но только тогда, когда у самого всё нормально с мыслительным аппаратом.
В палате был ещё высокий и худой старик, ничем неприметный для моего неопытного глаза: с больными душой людьми я встречался впервые.
В каком возрасте пришло понимание, что "душа" болеть не может, что заболевает и отказывается работать должным образом наш мозг — момент моего "озарения" был безнадёжно упущен.
Был и обед из чечевичной похлёбки, и должен сказать, что этот бобовый продукт впервые в жизни я отведал в лечебном заведении для людей с расстроенной психикой. После кормления сестра отвела меня в кабинет главного врача, милой и приятной женщине средних лет. Она чем-то напомнила Анну Ивановну, лагерного доктора в Люблине, отчего я впал в состояние, кое бывает при встрече с двойниками знакомых тебе людей: смотрел на хозяйку "психушки" и видел доктора Анну Ивановну! Может, потому, что все медработники одинаковы? Или потому, что хватило менее суток, чтобы и моя "крыша поехала"? Но таких словосочетаний, как "крыша поехала", на то время не было изобретено.
Доктор усадила напротив:
— Рассказывай — и всё, без утайки, рассказал. Помнится, что тогда из меня вышло что-то и лишнее, но что именно — определить не мог. О том, какую "психическую травму" пациенту вверенного ей лечебного учреждения подарили лобковые вши из общественной бани её города — об этом у меня хватило ума промолчать.
Доктор очень внимательно, с интересом слушала, смотрела в глаза, и ни разу не остановила печальное повествование о краже формы и о порядках в спальном помещении училищного общежития после "отбоя". И я смотрел в глаза доктора, но с разницей: если она, как психиатр, что-то видела в моих глазах, то я в её — ничего! Искусству смотреть в глаза не моргая, обучался с девчонками из трёхэтажного элитного дома нашего станционного посёлка.
Когда поставил "точку" в рассказе, доктор что-то написала в толстом журнале и сказала:
— Ночь пробудешь у меня, а завтра поутру пойдёшь к директору училища. Всё будет хорошо — на три позиции в предложении "пробудешь у меня" тогда не обратил внимания.
Утром, "опакеченный" справкой, я отправился в училище. Сегодня позволяю себе думать так:
— Почему ты не вскрыл пакет и не посмотрел то, что о тебе было написано?
— Чтобы я там вычитал? И понял? Да и пакет был заклеен!