Сарторис
Шрифт:
– Может быть, тебя беспокоит, что он любит тебя не так, как бы тебе хотелось?
– Не в том дело, – отвечала Нарцисса. – Он никого не любит. Он даже ребенка любить не будет. По-моему, он никогда не радуется, не огорчается и вообще ничего не чувствует.
– Ничего, – согласилась мисс Дженни.
В смолистых поленьях металось и потрескивало пламя. За окном растворялся бесконечный серый день.
– Знаешь что, – вдруг выпалила мисс Дженни, – не вздумай больше ездить с ним в этом автомобиле, слышишь?
– Не буду. Все равно я не могу заставить его ездить медленно. Ничто его не заставит.
– Конечно нет. И всем это известно, даже его деду. Он ездит с ним по той же причине, что и сам Баярд.
Обе пристально всматривались в пляшущие языки огня. Рука мисс Дженни все еще покоилась на голове Нарциссы.
– Мне жаль, что я втянула тебя в это дело.
– Вы тут ни при чем. Никто меня не втягивал. Это я сама.
– Гм… А еще раз ты бы так поступила? – спросила мисс Дженни и, не получив ответа, повторила свои вопрос: – Еще раз так поступила бы?
– Конечно, – отвечала Нарцисса. – Разве вы не знаете?
И снова между ними воцарилось молчание, и с великолепным покорным мужеством женщин они без слов подписали свой безнадежный пакт. Нарцисса встала.
– Если вы ничего не имеете против, я, пожалуй, съезжу на денек к Хоресу.
– Прекрасно, – одобрила мисс Дженни. – Я бы на твоем месте тоже съездила. Пора уже за ним немножко присмотреть. Когда оп приезжал к нам на прошлой неделе, мне показалось, что он как-то осунулся. Боюсь, что он плохо питается.
Когда она подошла к дверям кухни, кухарка Юнис, месившая на доске тесто, обернулась и всплеснула руками:
– О мисс Нарси! Вы у нас уж целый месяц не были. Как же вы по такому дождю приехали?
– Я приехала в коляске. Для автомобиля слишком мокро. – Она вошла в кухню, сопровождаемая радостным взглядом Юнис. – Как вы тут живете?
– Он ест хорошо. Я сама за ним слежу. Но его приходится заставлять. Ему надо, чтоб вы вернулись.
– Ну вот я и вернулась. На день, по крайней мере. Что у вас сегодня на обед? – Вдвоем они принялись поднимать крышки и заглядывать в кипящие кастрюли на плите и в духовке. – О, шоколадный торт!
– Это я его задабриваю. Он за шоколадный торт что угодно съест, – с гордостью сказала Юнис.
– Еще бы! Таких шоколадных тортов никто делать не умеет.
– Этот мне не удался, – досадливо заметила Юнис. – Я им не очень довольна.
– Что ты, Юнис! Да он же просто замечательный.
– Нет, мэм, бывает и лучше, – твердила Юнис. Но она вся так и сияла от похвал, и некоторое время обе женщины дружески беседовали, между тем как Нарцисса заглядывала в ящики и шкафы.
Потом она вернулась в дом и поднялась в свою комнату. На туалете не было знакомых хрустальных и серебряных вещей, ящики были пусты, и вся комната, заброшенная и тихая, являла собою вид молчаливого упрека. К тому же в ней было холодно – с прошлой весны камин не топили, а на ночном столике у постели, забытый и увядший, стоял букетик цветов в голубой вазе. От прикосновения цветы тотчас осыпались, оставив на пальцах темные пятна, а вода в вазе отдавала гнилью. Она открыла окно и выбросила их во двор.
В комнате было так холодно, что она решила попросить Юнис затопить камин, как бы в утешение той части ее существа, которая все еще оставалась здесь, рассудительная и немного грустная в этом зябком и полном упрека запустенье. Подойдя к комоду, она опять вспомнила те письма, с досадой укоряя себя за то, что из-за своей небрежности забыла их уничтожить. Но может быть, все-таки не забыла? Стараясь вспомнить, что она сделала с письмами, Нарцисса вновь вступила в замкнутый круг смятения и страха. Однако она твердо помнила, что положила их в ящик с бельем и оставила там. Но ведь потом она так и не могла их найти, и ни Юнис, ни Хорес их не видели. Она хватилась их накануне свадьбы, когда укладывала свои вещи. В тот день она
Однако она никак не могла вспомнить, что же она все-таки сделала с остальными письмами, и содрогнулась от страха: ведь люди могут узнать, что кто-то думал о ней так и даже выразил это словами. Но писем нет, и остается только надеяться, что она их уничтожила так же, как и последнее, а в противном случае утешаться тем, что их никто никогда не увидит. Но эта мысль снова вызвала в ней прежнее отвращение и ужас: неужели ее глубокая, доселе незатронутая безмятежность может стать игрушкою обстоятельств, неужели ей остается лишь уповать, что какой-нибудь незнакомец случайно не поднимет с земли клочок бумаги…
Нет, она во что бы то ни стало отбросит эти мысли, по крайней мере сейчас. Сегодняшний день будет посвящен Хоресу, да и ей самой тоже – она должна отдохнуть от того населенного призраками сна, за который цепляется, пробуждаясь.
Она сошла вниз по лестнице. В гостиной топился камин. Он, правда, уже догорал, и она подбросила в него угля и раздула огонь. Это будет первое, что он увидит, когда войдет в дом; быть может, он удивится, а быть может, догадается, почувствует, что она здесь. Ей захотелось позвонить ему по телефону, но, поколебавшись, она решила, что лучше сделает ему сюрприз. А вдруг он из-за дождя не пойдет домой обедать? Взвесив такую возможность, она представила себе, как он идет по улице под дождем, и тотчас же подбежала к стенному шкафу под лестницей и открыла дверцу. Так и есть – предчувствие ее не обмануло, и пальто и плащ висят на месте, зонтика он наверняка тоже не взял; и снова ее охватило раздражение, досада и ничем не замутненная нежность, и снова все встало на свои прежние места, а все, что потом появилось между ними, рассеялось как дым.
Раньше ее рояль с наступлением холодов всегда переносили в гостиную. Но теперь он все еще стоял в маленькой нише. Здесь тоже был камин, но его еще не растопили, и в комнате было прохладно. Холодные клавиши под ее руками издали глухой аккорд – в нем тоже звучало осуждение и упрек, и она вернулась к огню и стала так, чтобы видеть через окно аллею под мокрыми сумрачными виргинскими можжевельниками. Маленькие часы па каминной полке у нее за спиной пробили двенадцать, и она подошла к окну и прижалась носом к холодному стеклу, замутив его своим дыханием. Теперь уже скоро: он не замечал времени, но никогда не опаздывал, и всякий раз, как в поле зрения появлялся зонтик, сердце замирало у нее в груди. Но это был не он, и Нарцисса провожала взглядом шлепающего по лужам человека до тех пор, пока из-под зонта ей не удавалось разглядеть его физиономию, и потому увидела Хореса только тогда, когда он дошел уже до середины аллеи. Поля его шляпы были опущены на лоб, воротник пиджака поднят до ушей и, как она и думала, у него даже и зонтика не было.
– Ах ты, дурень, – сказала она, ринулась к дверям и через матовое стекло увидела, как его смутная тень перепрыгивает через ступеньки. Он распахнул дверь и вошел, хлопая мокрой шляпой по ноге, и не заметил сестры до тех пор, пока она не подошла вплотную.
– Дурень, почему ты без плаща? – проговорила она.
Мгновенье он смотрел на нее своим безумным, робким и беспокойным взглядом, потом воскликнул: «Нар-си!», лицо его засветилось, и он охватил ее мокрыми руками.
– Пусти! – кричала она. – Ты весь мокрый!