Сашенька

Себаг-Монтефиоре Саймон Джонатан

Лала, качая головой, поднялась со стула.

— Барон, я понимаю, что мне не пристало… — Она разгладила складки на своем цветастом платье, которое еще больше подчеркивало ее формы.

Цейтлин перебирал нефритовые четки — единственный намек на нерусское происхождение хозяина во всей подчеркнуто русской обстановке кабинета.

Внезапно за дверью послышались шаги.

— Шалом алейхем! — прогудел широкоплечий бородатый мужчина в собольей шубе, каракулевой шапке и сапогах со шпорами, распахивая дверь в святая святых

барона Цейтлина. — Даже не спрашивай, где я был вчера! Просадил все деньги до последней копейки — да кто их считает?

По кабинету разнесся удушливый запах смеси одеколона, водки и лошадиного пота.

Барон поморщился — его братец заявлялся только тогда, когда ему были нужны средства.

— Вчерашняя красотка стоила мне кучу денег, — признался Гидеон. — Сперва проигрался в карты. Затем ужин в «Дононе». Выпил коньячку в «Европе». Потом цыгане в «Медведе». Но оно того стоило. Ведь это же райская жизнь, разве нет? Приношу свои извинения, миссис Льюис!

Он театрально поклонился, сверкнув большими черными глазами из-под густых черных бровей.

— Чего еще желать от жизни, кроме свежих губ и молодого тела? Наплевать, что будет завтра! Мне очень-очень хорошо сейчас! Гидеон Цейтлин коснулся шеи миссис Льюис, отчего та подпрыгнула, и втянул носом запах ее сколотых английскими шпильками волос.

— Прелестно! — пробормотал он и стал пробираться к столу, чтобы запечатлеть мокрые поцелуи дважды на щеках и один раз на устах барона.

Он бросил в угол свою мокрую шубу — она обосновалась там, похожая на живое существо, — и опустился на диван.

— Гидеон, Сашенька попала в беду… — устало начал старший брат.

— Я слышал, Самуил. Идиоты чертовы! — прорычал Гидеон, который все ошибки человечества списывал на тайный заговор дураков, к коим он причислял практически всех, за исключением себя самого. — Я был в редакции, мне позвонил один из моих информаторов. Я со вчерашнего дня еще не ложился. Хорошо еще, что наша мамочка не дожила до такого позора. Как ты, Самуил? Как твое сердце? А желудок? А легкие? Покажи-ка язык!

— Я молодцом, — ответил Цейтлин, — свой покажи!

Хотя и внешне, и по характеру братья были совсем непохожи: младший — вечно нуждающийся журналист, и старший — утонченный набоб, оба, как это свойственно евреям, были убеждены, что их жизни постоянно что-нибудь да угрожает: начиная от стенокардии и слабых легких и заканчивая чахоткой, несварением желудка, язвой, которая еще усугублялась невралгией, запорами и геморроем. Лучшие петроградские врачи, специалисты из Берлина, Лондона и курорты Биарриц и Карлсбад боролись за право лечить этих «инвалидов», чьи органы являлись золотой жилой для эскулапов.

— Я в любой момент могу умереть, может, и в объятиях этой красотки, генеральской доченьки, — велика важность! К черту геенну, Тору с Талмудом и весь этот еврейский вздор! Жить надо сегодняшним днем! Тамне

будет ничего! Главнокомандующий и генеральный штаб (он имел в виду страдалицу Веру, свою жену, и двух их дочерей) бранят меня на чем свет стоит. Меня! Уж кого-кого! А я просто не могу удержаться. Я тебя теперь долго не буду просить, несколько лет! Но я остался должен в карты… — прошептал он брату на ухо. — Самуил, сделай мне подарок, дай мне денежек, и я побегу по делам!

— Куда ты собрался? — Цейтлин открыл стоявшую на столе деревянную шкатулку — ключ от нее висел на цепочке его золотых часов — и передал брату двести рублей, весьма внушительную сумму.

Цейтлин говорил по-русски без еврейского акцента, как следовало при дворе государя, и полагал, что Гидеон засоряет свою речь еврейскими словечками только для того, чтобы его поддразнить, посмеяться над его «взлетом», напомнить, откуда они родом. На взгляд барона, от его младшего брата до сих пор за версту разило чертой оседлости.

Брат схватил деньги и разложил их веером.

— Это мне. И теперь нужно еще столько же, чтобы умаслить кое-каких чертовых идиотов.

Цейтлин, который редко отказывал брату, потому что чувствовал свою толику вины в том, что его брат такой неудачник, снова открыл шкатулку.

— Я куплю английской выпечки, узнаю, где держат Сашеньку, суну на лапу жандармам и чинушам и попытаюсь ее вытащить, если повезет. Если я вам понадоблюсь, миссис Льюис, звоните в газету! — Еще один насмешливый поклон, и Гидеон ушел, громко хлопнув дверью.

Несколько секунд спустя дверь вновь отворилась.

— А ты знаешь, что Мендель прячется где-то поблизости? Он бежал! Если я встречу этого шмендрика [4] , так дам ему в челюсть, что он въедет носком ботинка прямо Ленину в живот. Эти большевики такие идиоты! — И он во второй раз грохнул дверью.

Барон закрыл руками лицо, забыв о присутствии Лалы. Потом, глубоко вздохнув, потянулся к недавно проведенному телефону — кожаному ящику со свисающим сбоку переговорным устройством. Он трижды нажал на рычаг и проговорил:

4

Коротышка (евр.).

— Алло, коммутатор? Соедините меня с министром внутренних дел Протопоповым! Петроград, 234. Да, срочно, пожалуйста!

Цейтлин зажег потухшую сигару, ожидая, когда его соединят с только что назначенным министром.

— Баронесса дома? — спросил он. Лала кивнула. — А старики, цирк-шапито? Так он называл своего тестя с тещей, которые жили над гаражом. Лала снова кивнула.

— Я сам скажу баронессе. Спасибо, миссис Льюис.

Когда Лала закрыла за собою дверь, он спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: