Счастье Зуттера
Шрифт:
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Пейдер, Пейдер Каханнес. А его звали Эмиль Гигакс. Но жена называла его Зуттером.
— Я знаю. Когда он рассказывал о своей жене, то называл себя Зуттером. — Виола хихикнула. — Это лучше, чем Гигакс. Он думал, мне нужна помощь, а я всего лишь натерла ногу. И все из-за Джана. Знаешь его?
— Кажется, знаю, — ответил Каханнес. — Джан Беццола. Это наш сосед. Я видел вас несколько раз
— Сегодня я первый раз на озере одна. Сидя рядом с Зуттером в машине, я видела в нем всего лишь пожилого господина. И обрадовалась, когда мы наконец приехали. У нас не было ничего общего.
Каханнес вытащил из кармана большой носовой платок, чистый, но уже не первой свежести.
— Подвяжи ему подбородок, а то рот так и останется открытым. Да затяни посильнее.
Она подняла вверх правую руку, кисть распухла, покраснела и напоминала варежку, из которой выглядывали длинные тонкие пальцы.
— Не могу. Подвяжи сам.
— Тогда придержи ему подбородок, — попросил Каханнес и завязал концы своего пестрого платка на голове покойного, который стал походить на больного свинкой. — Потом подбородок будет держаться и сам по себе. Кроме нас с тобой, этот платок все равно никто не видит.
— Знаешь, чего бы я ему пожелала? Чтобы в свою последнюю ночь он был по-настоящему счастлив.
— Он заходил к нам, мы выпили немного вина.
Виола окинула покойника взглядом.
— Где он теперь?
— У джайнов есть на этот счет своя теория. Это индусы, у которых я гостил. Они считают, что мир состоит сплошь из мелкой-мелкой пыли. Наши желания притягивают ее к себе в огромных количествах. Она оседает на нас и крепко приклеивается. Ее так много, что со временем мы оказываемся в оболочке из пыли, она отягощает нас, до неузнаваемости меняет наш вид. Смерть одним-единственным ударом вдребезги разбивает этот кокон.
Виола взглянула на озеро.
— Я замерзла до смерти.
Брошенную лодку и доску с парусом отнесло в сторону Сильской равнины. Подул свежий ветер, полоса облаков над Малойей разрослась и стеной надвигалась с противоположной стороны озера.
— Пора возвращаться, — сказал Каханнес.
— Но как? Он ведь этого не хочет. Нам бы надо его утопить. Исполнить последнее желание.
— Своей жене он отпустил целый год, прежде чем предать ее прах воде. И потом — у него могут быть друзья, которые захотят с ним проститься. Давай перенесем его в лодку.
Каханнес подтянул лодку
Когда Виола пристроилась рядом с покойником, Каханнес столкнул лодку в воду, вскочил в нее и сел на весла. Он подгреб к качающейся на волнах лодке Зуттера и взял ее на буксир. Потом запустил мотор и направился к паруснику Виолы.
— Хорошо бы и меня взять на буксир, — сказала Виола, стуча зубами от холода. — При таком ветре мне не поднять парус и не удержаться на доске.
— Ветер попутный, — не согласился Каханнес. — И тебе не мешает подвигаться.
Виола взглянула на него и прыгнула в воду — головой вперед. Она плыла кролем, почти не поднимая брызг. Несколько раз соскользнув с доски, она все же сумела ухватиться за шкот и поднять мачту с парусом. Красно-желтое полотнище взметнулось над водой и, трепеща краями, отразилось в ней.
— Эй, на шлюпке! — крикнула она и, откинувшись назад, двинулась в путь. Когда Каханнес увеличил скорость и пустая лодка запрыгала по волнам, словно и не нуждаясь в буксире, пестрый парус был уже далеко впереди. Виола сделала полукруг, позволяя маленькой похоронной процессии догнать себя. Едва Каханнес опередил его, как она снова поймала ветер и, словно огромная бабочка, заплясала по сужающейся бухте. По временам, когда парус закрывал Виолу, казалось, что он несется сам по себе. Но вот он истончился на повороте, и снова появилась тоненькая фигурка Виолы; казалось, она, подняв руки и откинувшись назад, висит в пустоте. Но тут за ее спиной опять вырос разноцветный парус, уносивший ее все дальше и дальше, едва ли не в потемневшее небо.
Мужчины в передней лодке, сопровождаемые пляшущим на волнах парусником, двигались под рокот мотора точно по прямой, навстречу приближающемуся берегу. Оба вели себя спокойно. Но один уже нацелился в определенное место на берегу и сбавил обороты мотора, в то время как другой, уставившись не до конца закрытыми глазами на становившуюся все более грозной игру облаков, лежал без движения. На застывшее лицо Зуттера упали первые капли дождя.