Счастье
Шрифт:
— Я владею собой хорошо, но теперь каждый момент без вас — тоска! Тяжело и в конторе, — видеть вас и нельзя поделиться тем, что думаешь.
Я долго не мог упросить Зину говорить мне «ты». Когда через месяц я объявил о нашем решении старухе Левандовской, она побледнела, точно ей приговор прочли, долго шевелила губами и, наконец, отрывисто произнесла:
— Как знаете. Меня это не касается… не может касаться, понимаете, не касается… — и ушла.
— Не сердитесь на маму, — сказала Зина, — она и любит, и желает мне счастья по своему.
Я молча в первый раз обнял её и поцеловал в губы, в оба глаза, в лоб и почувствовал, как всё личико
О свадьбе необходимо было сказать и Позднякову. Он не удивился, покрутил цепочкой часов и сказал, что жалованья прибавить ни мне, ни Зине не может, точно я его об этом просил, потом искривился и добавил:
— Охота вам, право…
Венчались мы на Фоминой, днём и без певчих. Должно быть, со стороны, эта свадьба казалась печальной. Было всего две барышни — Лёля и одна старая дева. Шаферами — сослуживцы, принявшие на себя эту обязанность из любопытства. Священник, читая молитвы, поднимал иногда на нас глаза, и в них я видел не то упрёк, не то грусть. После венца заезжали на полчаса к матери Зины, она нас приняла сухо, но и это не испортило нашего настроения.
Побежали дни, которые когда вспоминаешь, то сердце будто на секунду остановится и потом сладко и медленно повернётся. Счастье было в том, что каждый из нас был откровенен друг с другом как со своею совестью. Зина любила одинаково мои и хорошие, и худые качества… Иногда в тихие, безлунные ночи мы садились в лодку и переезжали на заросший лозой и кустарником противоположный берег. Зина садилась на разостланном пледе, а я ложился возле, клал ей голову на колени и в разговорах вся ночь проходила как полчаса.
Мокрым песком пахнет, прошелестит в лозе турухтан, и снова тихо, слышно только, как мерно плещет, точно дышит Днепр. Где-то далеко-далеко, лают собаки.
Случалось, что и среди этого счастья ко мне начинал подкрадываться тот самый страх, о котором я уже говорил, — бессмысленный, совсем не идущий к обстановке.
Должно быть исторический Поликрат испытывал нечто подобное. Зина только улыбалась и гладила меня по голове, когда я говорил ей о своём настроении, и под её ласками снова забываешься, и на душе становится легче.
Потом вдруг откроешь глаза и видишь, что по небу точно бледно-зелёные мазки положены. Листочки лозы трепещут, шевелятся и покрылись росой, закрякала в стороне чем-то испуганная утка, и весь воздух кругом посвежел…
Скорее складывали плед и спешили к себе в квартиру, чтобы нас никто не заметил. Один только кот Ванька знал об этих прогулках и встречал нас снисходительным мурлыканьем, точно хотел сказать: «Я не сержусь, я не сержусь». В этот период времени я несколько раз начинал писать музыку на легенду, которую слыхал от Мастриды, но ничего не выходило. Меня совсем перестало тянуть к скрипке, и если бы она была живым существом, то наверное ревновала бы к Зине. Прошло лето, прошла и вся осень, и ни одного момента не было грустного в нашей жизни. Обставились мы уютно, комфортабельно и не по шаблону. Жалованья хватало как раз, и только сбережений делать мы не умели.
V
В январе Зина свою службу должна была оставить потому, что наступила беременность. Она ужасно обрадовалась, когда узнала об этом наверное, но стала хуже спать, а днём не отпускала меня ни на шаг.
— Послушай, — говорила иногда Зина, — ведь это должно быть очень интересно и наверное не так страшно, как об этом рассказывают… Ты прав, что не любишь людей, между ними мало хороших… А тот ребёночек
Снова пришла весна, и разлился Днепр, но мы уже не переезжали по ночам на другой берег, а сидели в квартире и обсуждали будущее.
Хорошенькое личико Зины вытянулось и пожелтело. Она тосковала и часто повторяла: «Ах, скорее бы, скорее бы»…
Незадолго до родов, Поздняков позвал меня и сказал, что помещение, в котором мы живём, ему нужно для склада, поэтому он прибавляет мне к жалованью ещё 30 рублей в месяц и просит найти себе квартиру в городе.
Я сначала упрашивал, потом перестал владеть собой и начал говорить дерзости. Поздняков только покраснел, но повторил, что если я хочу остаться на службе, то должен в трёхдневный срок исполнить его желание.
Мне стало ясно, что ему просто не хочется, чтобы в здании, где только стучат машины, и скрипят по бумаге перья, была ещё иная, не машинная жизнь.
Квартиру я нашёл скоро, но дорогую и неудобную. Несколько дней мы устраивались, и оба очень утомились.
Я сразу не понял в чём дело, когда Зина вдруг разбудила меня ночью и сказала:
— Ну, одевайся и поезжай скорее за Марией Павловной.
— Может быть это просто ложная тревога? — спросил я.
— Нет, не ложная, поезжай, милый.
Я оделся, вышел на улицу, и изо всех сил крикнул: «Извозчик».
По другой стороне, шатаясь, шли два пьяных. Услыхав мой окрик, они тоже начали кричать: «Извозчик», и помогли мне. Акушерка долго не отворяла дверей, потом вышла заспанная, непричёсанная, измученная и сказала, — сей час, но собиралась ещё минут десять. Приехали домой. Всё было ещё благополучно. Поставили самовар и стали приготовляться. Я не находил себе места. Мало-помалу началось это ужасное crescendo [5] страданий Зины. Под конец от её криков у меня звенело в ушах, я отупел и потерял всякую способность владеть собою.
5
Крещендо — итал.
К утру акушерка вышла из спальни и торопливо поздравила меня с дочерью. Я хотел туда пройти, но она взяла меня за руки и, шёпотом, отчеканивая каждое слово, сказала:
— Постойте, не выражайте своих восторгов, а скорее поезжайте за доктором, скажите, что я прислала, и чтобы взял набор и бинты. Только скорее, дело очень серьёзно.
Я задрожал, набросил пальто и побежал. На улице не было ни одного извозчика. У меня стала кружиться голова. «Если я упаду, — подумал я, — то Зиночка пропала», и замедлил шаги. Доктора, которого мне указала Мария Павловна, я не застал и, случайно прочитав на дверях табличку, привёл другого. Потом снова стоны Зины, но не громкие, а жалобные и умоляющие. В полдень, я, наконец, вошёл в спальню. Зина побледнела, осунулась, и глаза её глубоко впали, но искрились радостью. Я молча поцеловал её в лоб. Тёща и акушерка возились с ребёнком. Приотворили ставню, и прорвавшийся луч заиграл на обоях и на мраморе умывальника. О минувшей ночи напоминали только общий беспорядок в квартире и запах карболки. Хотелось плакать и смеяться, и я не знал, о чём говорить с окружающими людьми. К вечеру у Зины сильно повысилась температура, а ночью она звала меня и нараспев говорила: