Щастье
Шрифт:
— Будет стоить, — сказал я, не оборачиваясь. — Будет стоить.
Что тут поделаешь: он меня догнал, вцепился, подпрыгнув, в плечо и попытался развернуть к себе. Мне пришлось поддержать его, чтобы не упал.
— Ты что, гнида, не патриот?
Я посмотрел на него; он попятился. Я не стал закреплять победу словами.
— Болтать, небось, не велели? — не вытерпел Миксер, когда мы катили прочь.
— Не велели, — согласился я. — Но к тебе это дело отношения не имеет. Отвези
— Гвоздила, на блокпост! — рявкнул Миксер шоферу. — Может, еще что шепнёшь?
— Может и шепну. — Я огляделся.
— Говори при ребятах. Я им доверяю.
— Отцы с Охтой решили задружиться. Про Канцлера ты что-нибудь слышал?
Миксер кивнул.
— Ну вот. Боятся они его. И с ним не хотят, и против кишка тонка. Поэтому и сотрудничают… в формах, наименее вредных для здоровья.
Миксер ожесточённо соображал.
— Не пойму, куда ты клонишь, — сказал он честно. — Вижу, что дела дерьмовые, но не в подробностях. Сущий Армагеддон. Слышь, забеги, когда вернёшься.
— Зачем тебе подробности, если видишь, что дерьмо? Надеешься выплыть?
— А ты не надеешься?
— Я не только не надеюсь, — ответил я. — Я даже не боюсь.
Я перешёл Литейный мост, прогулялся по набережной и через полчаса стоял перед блокпостом на Большеохтинском мосту. После путешествия в Автово эти расстояния казались смешными. Я вспомнил, каких усилий стоило нам добраться до Охты. Река неслась подо мной как-то по-особому быстро. Я поёжился на ветру.
Охта сразу же порадовала знакомым лицом: я достал перед шлагбаумом пропуск, и из-за будки выскочил, одёргивая мундирчик, Грёма.
— Давно не виделись, Сергей Иванович, — приветливо сказал я.
— А… — Грёма взглянул на меня почти без удивления. — Разноглазый…
Я присмотрелся. Грёма, несмотря на свежий воздух, выглядел бледным, осунувшимся и до смешного несчастным. Душевных сил у него хватало только на его горе-горькое, где уж тут удивляться. В другое время он бы остолбенел, сейчас же посмотрел на предъявленную бумажку, на часы и сделал запись в амбарной книге.
— Что тут у вас?
Он притворился, что не слышит. Я потрепал его по глупой голове и зашагал к Исполкому.
Дверь в кабинет Канцлера была прикрыта неплотно, из-за неё доносились голоса. Я подкрался и прислушался.
— Говорят, ты слишком много пьёшь.
— Говорят, вы одному китайцу живому уши отрезали.
— Не всякий сплетне верь.
— Вот и я о том же.
— Ольга, ты нарываешься? — спросил Канцлер после паузы.
— Мы к вам, Николай Павлович, со всем должным почтением, разве ж не понимаем? Дело ваше нервное, а не проявишь почтения, так и по морде схлопочешь.
— Я тебя ударил хоть раз?
— Так ведь не потому, что не хотелось, а потому, что повода не даю. Вы человек справедливый, без повода девку мутузить
— Ну-ну, поговори.
— Уповаю на ваше великодушие.
— На мое терпение ты уповаешь.
— На это тоже.
Я здорово удивлён. Мне казалось, что любые проявления жизни должны отскакивать от Канцлера, как горох от стенки, но с этой девицей он определённо заигрывает — об этом говорят если не сами слова, то интонации. Девка тоже озадачивает: слишком бойкая, слишком самоуверенная, знает странные слова. В её голосе нет ни страха, ни безропотного обожания, которыми Канцлер окружён на Охте.
Я постучал и сразу же вошёл. Догадка моя не подтвердилась: они стояли довольно далеко друг от друга, к тому же между ними был стол. Девчонка оказалась из тех, чью красоту видишь, только если очень долго и внимательно приглядываешься — да и тогда не столько видишь, сколько придумываешь. Светлые волосы, злые глаза, шальная улыбка. Я перевел взгляд на Николая Павловича: ледяной, с головы до пят ледяной. Страшно представить, что бывает, когда такие ледяные не выдерживают.
— Не опоздал?
— А, Разноглазый… Добрый день. Проходите. Ольга, принеси напитки.
— Очередной ординарец? — поинтересовался я. — То-то Сергей Иванович переживает.
Канцлер что-то буркнул. Я кое-как выдержал его неласковый тяжёлый взгляд.
— У меня трое пострадавших, — начал Николай Павлович, удостоверившись, что я от его взгляда не помер и готов к сотрудничеству. — Если возможно, поработайте сегодня с каждым, хотя бы понемногу. Чтобы…
— Чтобы до утра дотянули? Они в таком плохом состоянии?
— Я вызвал вас сразу же, как только узнал, — угрюмо и нехотя объяснил он. — От меня, к сожалению, скрывали. — Он оглянулся на появившуюся в дверях Ольгу. — Это прискорбное происшествие.
На принесённом подносе я обнаружил две чашки, кофейник, молочник, сахарницу, ложки, льняные салфетки, графин с коньяком и один бокал.
— Они действительно выучиваются, — заметил я, наливая себе коньяк. — А вы так и не пьёте? Ладно… не убирайте далеко… Идём.
Трое гвардейцев меня не порадовали — тем, главное, что глодал их не страх, а какое-то затаённое страдание. «Что ж вы таились, партизаны, — бурчал я, поочерёдно заглядывая им в зрачки. — Ну, кто первый? Давай ты, парень. Чекушка, верно?»
— Чекушка, Чекушка… Костя я. Не хотели ему лишнего беспокойства… Бля, Разноглазый, да не жми ты так, руку сломаешь. У меня руки стали как из картона.
— Тебе кажется.
Я как будто и не покидал Исполкома: стою в слабо освещённом коридоре, слышу, как от лестницы доносится слаженный деловитый гул. Я озираюсь. Дверь справа начинает тихо поскрипывать: сквозняк ею играет или чья-то рука? Где ты, машинально бормочу я, покажись.