Щит
Шрифт:
Скрытники про Щараха знают немного: все племена в степи не перечтешь. Кое-что накопали, конечно, племя немаленькое. Кочует по южным границам владений Рубца. С сиверами чаще в дружбе, чем во вражде. Дань платит хазарам. По их указке и в походы ходит, хотя крайне неохотно. Может и послать, если шлея под хвост попадет или покажется невыгодным. В общем, обычный степной князек в вассальной зависимости у кагана. Разве что, к тюркам ни малейшего отношения не имеет. Достаточно посмотреть на «рязанский» нос картошкой и послушать речь, сильно напоминающую восточноукраинский суржик двадцатого века. Только выкинуть все эти «поделити» и «забрати». А что? В донецких степях Щарах и кочует. Да и сивера говорят почти так же. Взаимопроникновение культур, мать
Ведет себя хан-бей-атаман как купец на базаре. Увидел подаренного Рубцу коня, посмотрел, на чем русины ездят, и заявился выпрашивать себе «буденновца». Лучше двух. Начал, естественно, с четырех за одну дочку, хотя с самого начала был согласен на обратную пропорцию. Как же тяжело с ними… Понятно, почему Изя перешел на жаргон братков, умудрившись перевести его на старославянский.
– Я понимаю атамана, – произнес Ярослав. – Щарах достоин такого скакуна. Но атаман направляет копыта своих коней туда, куда укажет хазарский каган. А Итиль – враг мне. Этим летом мне пришлось отрываться от дел, чтобы прогнать шелудивых собак, которых он, по недомыслию, считает своими воинами.
– Нехорошо говоришь, – подскочил атаман. – Никогда не обратят оросы наконечники стрел в сторону братьев-вятичей! Разве хазары хозяева Щараху? Тьфу! Эти презренные отбросы, предавшие веру предков и склонившиеся перед богом торгашей. Если Ярослав решит наказать негодяев, посмевших замахнуться на его земли, Щарах будет биться рядом с Ярославом, как брат. Надо только, чтобы кони оросов не отставали от коней их друзей!
Кто про что, а вшивый про баню! Самое настоящее вымогательство с улыбками и непробиваемой логикой. И ничего не сделаешь, здесь так принято. Тем временем хану-бею-атаману явно понравилась идея совместного похода на хазар. И он начал подробнее развивать тему:
– Ярослав, давай пойдем весной на хазар. Итиль разрушим, Шаркил спалим! Или наоборот. Какая в дупу разница? Добычи на всех хватит, там хари жи-и-и-ирные сидят! Стоит Щараху клич кинуть, многие к Реке пойдут! И сполы пойдут, и аорсы, и исседоны, и сираки… Все!
Верит Щарах в Тенгри-небо. Хазар не любит, религиозные противоречия в каганате более чем сильны. Не сумел принявший иудаизм каган «крестить» народ в новую веру. Да и как? «Огнем и мечом» с кочевниками не пройдет, сбегут. А добровольно… Не бывает так, чтобы добром новую веру поперек прежней навязывать. Вот и не любят мелкие властители центральную власть. А отложиться не могут, сил маловато.
– А что думает атаман о Царьграде? – закинул «пробный шар» Ярослав.
– Хороший город, – немедленно ответил орос с огнем в глазах, – можно много добычи взять. Однако ромеи сильны, – атаман оскалился. Опасения в последней фразе не ощущалось. – Если Рубец и Игорь пойдут с тобой, Щарах тоже в деле. Бери дочек, князь! Всех за одного коня отдам, – снова повернул разговор к лошадям орос.
– Я хотел взять одну жену. И уже получил ее, – осторожно сказал Яр. Не дай бог обидеть. – Но у оросов хорошие женщины. Я обдумаю твое предложение, атаман. А пока прими от меня маленький подарок в знак нашей дружбы, – он протянул собеседнику арбалет. – Из этого самострела можно выстрелить дюжину раз, не вкладывая новых болтов…
Константинополь, лето 6448 от сотворения мира, апрель
Стена за спиной дышала жаром. Привычным, а сейчас еще и полезным, выгоняющим сырость из суставов и мокроту из одежды. Меньше, меньше времени надо проводить в тюремных подвалах. Он давно уже не рядовой дознаватель. И имеет полное право не спускаться на сорок восемь ступеней вниз, в царство ужаса, пропитанное страхом, кровью и липким потом паники. И вонью горелого мяса, когда к телу запирающегося прикладывают металл, предварительно разогретый до благородного пурпурного
Со стены, сквозь полумрак, разгоняемый лишь десятком свечей, внимательно и понимающе смотрела с иконы Богородица. Никифор размашисто перекрестился. Прости, что держу тебя здесь, в затхлом подземелье. Больше негде, служба поглотила всю жизнь. Дом есть, но хозяин бывает там раз в месяц. Проще сказать, что дома нет, как нет и семьи. Зато есть служба.
Не ошибся когда-то великий логофет дрома [86] , когда в милости своей выбрал скромного спафария [87] , получившего чин меньше года назад. Выбрал и назначил на это место, сумев разглядеть верного сторожевого пса. Угадал, кто поднимет Северо-Восточное направление из тьмы неприметных оврагов к шпилям в звенящей высоте. Прошло долгих двадцать лет. Кости логофета давно растащили бродячие собаки. Пришедший на смену, по странной прихоти судьбы, упал с крепостной стены. Так бывает, когда пренебрегаешь осторожностью. Паук, плетя ловчую паутину, обязан смотреть по сторонам. Грешно в неуемной гордыне забывать об уроках, преподаваемых божьими тварями.
86
Логофет дрома– министр почты и путей сообщения.
87
Спафарий– дворянин, не наследный. Самый первый в ранге.
По лицу пробежала тень улыбки. Воспоминания… Ты становишься старцем, турмарх [88] Никифор Агапиас. Признайся сам себе. А еще признайся, что ты не так уж плох. Если сумел сплести свою паутину и остаться в живых. Рыбьи косточки иногда очень удачно застревают в горле…
Стук в дверь вспугнул мысли о прошлом. Они ушли, даже не подобрав одежд, прихрамывая и собирая длинными полами грязь, комками валяющуюся по коридорам памяти. Обернулись на прощание, чтобы прошептать сереющими губами: «Мы вернемся, декарх!» [89] . Для них он навсегда останется декархом. Молодым и полным сил…
88
Турмарх– примерно полковник.
89
Декарх– примерно сержант.
Посетитель не отличался знанием манер. Войдя, небрежно перекрестился на икону. Не спросив разрешения, плюхнулся на табурет. Богородица тут же сменила взгляд с понимающего на презрительный. Она не любила нахалов. Неведомый иконописец, чье имя давным-давно растеклось растаявшим воском, был истинным мастером. Да и выбранная им манера писания позволяла творить истинные чудеса. Энкаустика. Расплавленные краски, дающие объем и глубину.
Никифор посмотрел на наглеца. Молод. Даже слишком. Лет двадцать, не больше. Но ловок, быстр и непоседлив. Вон, крутится на колченогом табурете…
– С чем пожаловали? – с такими лучше всего в подобном тоне. Легкое пренебрежение, не переходящее, однако, в открытый вызов.
Юнца словно наизнанку вывернуло. Краткий миг, за который и моргнуть не успеть. И перед турмархом сидит зрелый муж. Смертельно уставший, вымотанный то ли погоней, то ли бегством. И слова тянутся такие же. Уставшие.
– Письмо, турмарх. Из Киева.
– Из Киева… – протянул Никифор, будто не веря в услышанное и повторенное.
Рука, больше схожая с высохшей лапой грифа, ухватила толстый конверт с такой знакомой печатью на тяжелом кругляше сургуча. И рвала, рвала, добираясь до содержимого…