Сдаёшься?
Шрифт:
Кеша садится на портфель и прислоняется спиной к двери. Возле двери совсем темно, сверху падает тощий серый свет, на лестнице и в квартире опять тихо, и Кеше кажется, что слышно, как звенит электрический счетчик и кто-то тихонько хихикает над ним.
Мама, наверное, получила зарплату и пошла купить лимонаду, соевых конфет, бенгальских огней и, может быть, если останутся деньги, кулебяку. Когда мама получает деньги, она их тратит почти все сразу, и у них в доме праздник. Мама накупает таких вкусных вещей, про которые не все ребята в классе, должно быть, знают, как называются; нечего говорить, что и не пробовали. Поэтому Кеша считает, что они с мамой живут лучше других. Еще бы! Как можно считать, что ты живешь плохо, если два раза в месяц ешь горячую кулебяку, копченую колбасу, шоколадное молоко, икру, пирожное «эклер» и даже трюфели? Ничего, что в остальные дни у них не бывает чая и сахара, — не каждый же день у человека должен быть праздник!
— Странно вы живете, не по-людски, — сказала мать Зинки, когда мама зашла к ним за Кешей и попросила у нее тридцать рублей взаймы. — Разом — густо, разом — пусто.
— Разом — густо, разом — нет ничего, — смеется мама. — В получку я вам отдам обязательно.
Часто бывало: мама отдавала всю получку — долги! Мало кто стал давать маме деньги
— Понятно, понятно, — говорит она торопясь. — Война кончилась, людям хочется пожить получше.
— Почему же вам не хочется пожить получше? Десять лет как война кончилась, а вы все в подвале живете. Пойдите в райисполком, встаньте в очередь. Ребенок-то весь зеленый, как горох без свету, — говорила ей Зинкина мама.
— Надо бы, надо бы, — соглашается Кешина мама. И потом виновато: — Да привыкли уж как-то. Как-никак все же кухня собственная. Так что мы с Кешей домовладельцы.
Сидеть под дверью скучно, и Кеша вспоминает, как жил он в детском доме. Откуда он там взялся и где жил раньше — он не помнит. Помнит только, что был в младшей группе и есть давали мало, говорили: «Война». Помнит, как старшие ребята и особенно один, в прыщах, Витька Кожух, — подкарауливали ребят у столовой и отнимали у них хлеб, который они несли с обеда за пазухой, чтобы съесть его ночью под одеялом, разжевывая до кислой кашицы и проглатывая по маленькой капельке. Такой разжеванный хлеб казался драгоценно-вкусным. После войны он такого хлеба уже не ел, хоть и бывал сыт не всегда. Вспомнил он также, как один раз он все-таки миновал с хлебом старших ребят и съел свой хлеб, как и мечтал, — под одеялом, и как ребята Витьки Кожуха сильно его побили и жаловаться не велели, и ему пришлось сказать воспитательнице, что он упал с дерева, и его оставили без обеда и без ужина, чтобы он в следующий раз на деревья не лазил. Вспомнил он довольно смутно, как приходил к забору их детдомовской территории какой-то незнакомый мужчина, очень-очень красивый и высокий. Безымянный этот мужчина манил его к себе пальцем, доставал из кармана пригоршню сахара и отдавал Кеше, а потом смотрел, как Кеша запихивал в рот и грыз, торопясь и оглядываясь, пропахший табаком сахар. А мужчина смотрел и тогда, когда Кеша, съев весь сахар и отбежав к дому, оборачивался в удивлении, чего ждет этот незнакомый мужчина за забором. А однажды Кеша его не узнал, потому что увидел совершенно другого человека в зеленой одежде и пилотке. Кеша ждал своего человека и потому вышел из-за дерева не сразу, а когда ударили по железяке к обеду, — все-таки вышел из-за укрытия, чтобы спросить у зеленого, не видал ли он его человека, но зеленый вдруг наклонился над низкой оградой, поднял через нее Кешу, приблизил к своему лицу, и тут Кеша узнал его и увидел, что свой человек плачет. Кеша попросил его поскорее отдать ему сахар, потому что звонили уже на обед и он может опоздать. Свой человек заплакал сильнее, плотно прижал к себе Кешу, так что у него в боку что-то хрустнуло, и он вроде бы вскрикнул; человек, наклонившись, опустил его на землю через ограду, отдал ему сахар с прилипшими к нему табачинками, и Кеша побежал к себе в столовую, набивая рот сахаром, чтобы не увидел его Витька Кожух. На следующий день Кеша пришел к забору к своему человеку за сахаром, но его не дождался. В общем, не видел его больше Кеша.
Вспомнил он, как в детском доме была елка и как под елкой выступал клоун. Одна щека у клоуна была белая, а другая — красная, — всем это очень нравилось. Но вот клоун вынес мешок, достал из него корзинку, полную пряников, показал ее публике, сидящей в огромном зале, и закричал пронзительным голосом, таким, каким и теперь кричат клоуны в цирке: «Вы это видели?» — «Видали!!» — ответила ему вся детская публика и Кеша, потому что они все уже любили клоуна с разноцветными щеками. «Не увидите!» — ответил им клоун, оскалился и вдруг стал кидать в свой огромный рот пряник за пряником до тех пор, пока корзинка не опустела. Зал притих, потом в первом ряду тоненько заплакала какая-то девочка, потом другая, еще одна, и скоро заплакали все, кто был в зале. Заплакал и Кеша. Он почему-то вспомнил тогда ушедшего от него незнакомого человека, приносившего ему сахар, на которого он в последний раз даже не оглянулся.
С громким стуком то и дело хлопает дверь в подъезде. Кто-то поднимается, отдыхая после каждых четырех шагов. Может быть, к Зинке бабушка идет на Новый год. Разнообразные шаги одинаково удаляются по лестнице вверх. Иногда наступает торжественная тишина, будто сохраняющая память об ушедшем наверх человеке. В будни нет такой тишины. В будни и Зинка и Димка с пятого этажа бегут из школы… Когда мама забывает ему оставить ключ, он может их остановить и поговорить с ними. В будни можно и во дворе поиграть до темноты и слепить снежную бабу, а если кто-нибудь вынесет мяч, то и в футбол. Сейчас же, наверное, во дворе никого нет. Кеша прислоняет портфель к стенке, чтобы мама, когда придет, поняла, что он, Кеша, вернулся из школы и находится недалеко, и выходит во двор. Там никого нет. Даже старушки не сидят на скамейках. Падает крупный сиреневый снег. Он покрыл низкую ограду детской площадки, песочницу, карнизы окон. В окнах еще темно. На улице фонари не горят. Сиреневый снег покрывает плечи, шапки прохожих, крыши машин, исчезает в фиолетовой подтаявшей грязи. По сиреневым сугробам на плечах и шапках прохожих можно узнать, сколько тот или иной человек бродит по улице. Некоторые люди с зонтами. И на них тоже сугробы.
На стоянке такси длиннющая очередь. Обычно тут стоят машины с зелеными огоньками, а людей нет. Сейчас все наоборот: машин нет, а людей — длиннющая очередь. Двое мужчин и одна женщина держат елки. На ветках елок тоже сиреневый снег, и Кеше кажется, что вся очередь стоит в негустом лесу. Вдруг в одной из женщин Кеша как будто узнает маму: у нее такая же шапка, и сумка, и на шее платок. Кешу вдруг знобит от страха, ему начинает казаться, что с мамой что-то случилось, что, может быть, напали на нее братья-разбойники, как в сказке, и ограбили ее, похитили, а может, даже убили. Кеша вспоминает, как однажды в детском доме позвала его директорша, как сказала, что за ним приехала мама, как он шел за директоршей и не верил, потому что не знал, была ли у него мама когда-нибудь, не знал, должна ли быть у человека мама. Вспомнил, как мама гладила его по голове, и вспомнил ее будто бы, хотя еще долго называл ее тетей. Теперь ему смешно, почему он называл ее тетей, и смешно даже, когда другие называют ее тетей или по имени-отчеству, потому что теперь уже не понимает, как маму можно называть не мамой.
Женщина в маминых шапке,
— Не понимаю все же, как дочь и жена потомственного русского дворянина могли упасть до такого положения? Мир этого им никогда не простит.
— Тише, тише, Витюша, — пугалась мама. — Бог с тобою. — И сразу же улыбалась, глядя, как дядя Витя гладит, не переставая, Кешу по голове.
Уходя, дядя Витя сказал:
— Слушай, отдай мальчонку мне. Я научу его быть последовательным.
Вскоре его снова посадили в тюрьму, увезли прямо из больницы, где ему должны были делать операцию на раненой руке. Что значит быть последовательным и шутил ли дядя Витя, когда хотел забрать его, Кеша не знал.
«Ничего, Витюша, — читал Кеша, стоя за плечом мамы и глядя, как она, думая долго-долго над каждым словом, медленно писала, — все, что ни делается, делается к лучшему, выпустят тебя обязательно, а ты за это время хорошенько разберись. Руку, конечно, жалко, но ведь и хуже бывает».
Кеша не знал, в чем надо разобраться дяде Вите, ведь он уже взрослый. Ему казалось, что мама пишет не то, что хочет, чего-то недоговаривает.
Крупного человека, дядю Борю, Кеша ни разу не видел, но как-то в уборной нашел от него письмо, написанное на машинке. Дядя Боря писал: «Сестра! Спасибо тебе за трогательное желание помочь мне вести хозяйство. Однако согласиться на твое предложение не могу: привыкнув к одинокой жизни, я стал к старости крайне нетерпимым, упрямым и сварливым, так что, как только самую мелочь сделаешь ты не по мне, я непременно тебя обругаю, чем рассею розовую дымку воспоминаний о нашей детской любви друг к другу. Что касается тяжелой жизни, которую, как ты пишешь, тащишь за-ради куска хлеба, то и я веду таковую, то есть тружусь в поте лица со времен отрочества и сам всего достиг и добился, чего и тебе советую. Приветствую изменение тобой фамилии, а также то, что ты незаконнорожденному сыну своему не дала нашей родовой фамилии — ведь и отец не дал бы ему своей фамилии. Посылаю твоему отпрыску шапку, сзади не моль ее съела, а зацеплено за гвоздь, так что починить можно». Кеша не понял многих слов: «допрёшь», «отнюдь»… Поэтому, хоть и выучил письмо наизусть, оно оставалось непонятным, особенно после того, как спросил у мамы, что такое «незаконнорожденный», а она сердито сказала, что слово это ничего не значит, что выдумали его и говорят плохие люди, чтобы обижать хороших. После такого ответа Кеша уже не спрашивал про другие непонятные слова, решив, что их тоже выдумали плохие люди, плохой дядя Боря, чтобы обидеть его и маму. Шапку, которую прислал дядя Боря, мама зашила и послала дяде Вите.
— Там морозы не то, что у нас, — сказала она, подписывая на коробке адрес.
После того как мама нашла Кешу в детском доме, поселились они в Ярославле, в сенях деревянного дома, у сторожихи. Сторожиха ворчала на них и заставляла Кешу снимать резиновые сапоги у входа. Мама каждый день ходила на почту и один раз возвратилась радостная:
— Бабушка нас вызывает. — И прочла телеграмму: — «Жива квартира разрушена получила другую той же улице приезжай ребенком жду».
В этот же день они поехали в Ленинград. Когда мама увидела дверь их квартиры, она решила, что они ошиблись адресом, но в двери появилась бабушка, вся оранжевая от какой-то болезни. Увидев оранжевую бабушку в дверях подвальной квартиры, мама заплакала: ни квартира, ни бабушка ей не понравились. Кеше, наоборот, понравилась оранжевая бабушка и квартира понравилась тоже: мимо окон проходили ноги, а он, лежа на диване, догадывался, какие у этих ног могут быть головы, и так этому научился, что мог у кого угодно выиграть американку. Он выиграл однажды у Прыгунова, когда тот пришел к нему и они поспорили о ногах в желтых ботинках и широченных брюках. Прыгунов сказал, что это, наверное, какой-нибудь завуч или даже министр, а Кеша сказал, что это дворник Федор идет за пивом. Вышло по-Кешиному, правда, Кеша угадал потому, что уже не раз видел этого дворника в желтых ботинках. Но Прыгунов все равно не отдал Кеше проигранного перочинного ножа с двумя лезвиями.