Сделай погромче
Шрифт:
— А тебе какого хрена надо знать, откуда я? — пробормотал он, грозно глядя на меня. — Из Оук Лон я.
— Оук Лон? — спросил я, качая головой. — Что, даже там темнокожие живут?
— Ёу, — сказал он, делая рукой странный гангстерский знак. — Ты должен уважение мне проявить. Говниться не надо тут, пол меня?
— Ну извини, — сказал я, отворачиваясь, чтобы не рассмеяться. — Удачи тебе с твоей системой.
Когда зашли единственные в тот вечер посетители — две пожилые женщины в одинаковых синих капорах, заказавшие самые маленькие стаканчики мятно-шоколадного мороженого из всего, что у нас было, — Том попытался применить свою «систему», взяв у них деньги и не выбив чека.
— Ёу, Том, — сказал я, когда он потянулся за деньгами — жалкие полтора доллара. — Ты, брат, забыл чек выбить.
Он уставился на меня, моргая, затем повернулся к женщинам и сказал:
— Я выбью чек, когда возьму деньги.
— Ёу, Том, почему бы не заняться чеком сейчас? — спросил я.
— Ты пошел бы столы протер, — сказал он, все еще держа в руке доллар и два двадцатипятицентовика.
— Я уже протер. Давай помогу тебе, — сказал я и нажал на кнопку. Кассовый аппарат зажужжал и бикнул, и, взяв у Тома деньги, я положил их в соответствующие отделения.
— Тебе, сука, пиздец, — прошипел он.
Весь вечер я ждал, что он подойдет ко мне с ножом или кастетом или метлой даже, но он ничего не сделал. Мы закрыли кафе, закончили уборку, и когда он уже уходил, я сказал:
— Прости, Том. Я просто не хочу, чтобы меня вышвырнули с работы, — и он кивнул, и устремился к своей машине, золотому «Cutlass Supreme», на номерах которого было написано МИСТЕР ЛОВКАЧ.
На следующий день, придя на работу рано, я обнаружил, что меня уволили. Том позвонил Кэффи, сыну босса, и сказал, что застал меня за воровством, а также упомянул, что ему известно об интрижке между Кэффи и Джессикой, и на этом для меня все закончилось. Мечты о побеге из дома, мечты о фургоне с пауком, мечты о Дори — все пошло прахом.
Я поклялся, что если когда-нибудь узнаю, где живет этот Том, то как следует его отделаю, я поклялся чертову Богу, честное слово.
На парковке у «Севен-Элевен» я снова поцеловал Дори. Мы ждали, пока Майк купит сигареты, и Дори стояла у урны, изрисованной граффити навроде отсоси у меня и я, 1988, и в ночи горела большая красно-зеленая вывеска «Севен-Элевен», и какая-то мамаша в длинном буром универсале орала на своих детей, и какой-то парень оставил в белом фургоне включенное радио, где Бадди Холли пела «Каждый день» под пошлое механическое пианино, и Дори стояла, облокотившись о стену «Севен-Элевен» из красного кирпича, и на ней была голубая джинсовая куртка и синие джинсы, и футболка с надписью «Кастрируй и стерилизуй своих ублюдков», и ее темно-рыжие волосы казались очень прямыми — челка до самых бровей, — и она выцарапывала свое имя белым камнем на кирпиче, что не очень-то получалось, и она сосала апельсиновый леденец и подпевала Бадди Холли, и когда наконец я поцеловал ее во второй раз, на вкус она была, как апельсин.
На этот раз я решил, что будет круто выбрить волосы на голове полосками — знаете, как у Брайана Босворта из Oklahoma Sooners — волосы на затылке длинные, а на висках короткие, и на висках выбрит какой-нибудь крутой узор. Я думал, что это может, знаете, сработать, может быть моей «фишкой», знаете, я мог бы стать парнем с выбритым на висках узором. Босворта я увидел по телеку за несколько месяцев до этого, когда мой старший брат Тим смотрел гомо-эротический футбол, — прическа была прикольная. В общем, я попросил Майка попробовать, а он отказался. В смысле, я даже дошел до аптеки и купил триммер за двадцать баксов, и вот я весь такой с триммером, и никто не соглашается помочь; я даже попросил миссис Мэдден, и она сказала, что сделает это за пятьдесят баксов. Вот так всегда: тебе приходит в голову отличная идея, а люди
Как с разводом предков Майка: звучало это отлично, а на самом деле жизнь его стала — полное дерьмо. Ему приходилось все время работать в паршивой пиццерии, самому покупать себе еду, он не мог воспользоваться телефоном, целый месяц не видел свою сестру, и из-за всего этого со школой у него пошел полный пиздец. Он не успевал с домашним заданием, не готовился к контрольным и из хорошиста превратился в законченного двоечника. Я не мог ничего сделать, не мог даже ничего сказать, чтобы подбодрить его. Он постоянно курил траву — перед уроками и после, и даже иногда на переменах — и он полностью, совершенно завалил последний тест по истории, и цыпочка мисс Эйкен попросила его остаться после уроков, и поинтересовалась что происходит, и он только покачал головой, встал и вышел. Дерьмо, в общем.
Мы сидели у Майка, и он, как обычно, дулся, весь такой депрессивный, и не думаю, что вся эта подкурка особенно ему помогала, и в конце концов пришла Дори, так как я названивал ей целый день, и, ну, я подумал, может, ей удастся вытащить Майка из постели. Она принесла из школьной библиотеки книжку про бостонского душителя и еще одну про американских серийных убийц, и я подумал: Вот это девчонка, и она планировала помочь нам с выпускной работой. Но Майк, он был в таком кошмарном настроении, он слушал и слушал песню Black Sabbath «Перемены» — очень слабую песню, надо сказать, там еще пианино, пианино бля в песне Black Sabbath, и Оззи что-то там бормотал про происходящие с ним перемены — а Майк только и делал, что лежал в постели, и я впервые долго-долго разглядывал его комнату, где повсюду были трубки и боксерские груши и пошлые журналы, и Дори лишь покачала головой и сказала: «Майк, твоя семейная жизнь — полный пиздец», и он поднял голову и сказал: «Мне прекрасно это известно».
— Слушай, приятель, нам надо сделать этот проект, — сказал я.
— А кого это ебет? — спросил он и застонал. — Когда кругом сплошной пиздец.
— А как насчет Эрин Макдугал? — спросил я. — Вроде все не так уж плохо, а?
— Черт, — вздохнул он. — Это только вопрос времени, пока я проебу и это.
— Тебе нужно соскочить, приятель, — сказал я. — Давай, пошли в торговый центр или куда-нибудь.
— Просто оставь меня в покое! — крикнул он, зарываясь головой в подушки. Я потянул его за голую ногу, но он не пошевелился.
— Так, хватит, — сказала Дори, грустная, — если хочет быть несчастным, пусть будет. Мне в любом случае пора на работу.
Я проводил ее во двор и спросил:
— Дори, я тебе все еще буду нравиться, если постригусь, как Брайан Босворт?
— Как кто? — спросил она, прикуривая сигарету.
— Парень, футболист, с такими выбритыми полосками? Типа узоров.
— Думаю, это будет глупо выглядеть, — сказала она, качая головой. — Мне нравятся твои волосы и так. Очень милые.
— Да, наверное, — сказал я. — Просто такая у меня была тупая идея.
— Поцелуй меня, и я пойду, — сказала она, глядя на часы. Щелкнула тюбиком белой губной помады и быстро подправила губы.
— Тебе правда надо идти? — спросил я.
— Ага, меня обещали подбросить.
— О'кей, — я потянулся к ней и поцеловал ее крепко-крепко, держа за руки, мой язык скользил у нее во рту туда и обратно, она хихикала и наконец шлепнула на мою щеку большое белое клеймо поцелуя. Я проводил ее к фасаду дома, и к нам подъехал охуенный черный «файерберд» и замер у бордюра. Чувак за рулем — какой-то хрен в зеркальных очках от солнца, черной бандане и с пушистыми черными усами — подудел дважды, убавляя звук какого-то сального рока в колонках, которые по мощности сошли бы и для стадиона. Я стоял рядом с Дори, разинув рот.