Сделай погромче
Шрифт:
Районы, где жили мы с Гретхен, были вполне нормальными и довольно схожими. Дома здесь в основном маленькие, кирпичные бунгало в стиле, ставшем популярным на юге Чикаго в сороковые. Оба были населены в основном ирландскими католиками, в обоих проходил пресловутый парад Святого Патрика, на который собирались дебилы со всей округи, чтобы поглощать на улицах национальный напиток. Между 103-й и 111-й улицами в каждом квартале был свой ирландский паб. И в младшей школе, и в старшей я постоянно встречал ребят из обоих районов в футболках и куртках с надписями, гордо гласившими: «Ирландец из южного района».
Эвергрин-парк представлял собой пригород, с трех
Дело в том, что в Эвергрин-парк не было черных и в Гринвуде не было, хотя он считался частью города. Видеть их там не хотели и к себе не пускали. Почему? Гринвуд населяли семьи белых чикагских пожарных и копов, у которых всю жизнь была репутация отъявленных расистов. Но не просто репутация; так оно и было на самом деле. И было это блин не в каком-нибудь 1919 году. И даже не в сороковых. Это был мать его 1990-ый. Я не знаю, как им это удавалось, честное слово, если не считать, конечно, запугивания и угроз применить силу. Может, этого было вполне достаточно.
Там жили эти копы-расисты и еще их дети, которые росли на расовых предрассудках и неудовлетворенности своих родителей — ниггеры то, ниггеры се — и бегали по округе, называя себя Белой Силой. Белая Сила? Да эти дети понятия не имели, что такое Белая Сила. По крайней мере, мне так кажется. По-моему, это были слова, которые эти идиоты ассоциировали с собственной злостью, с невежеством. Это как назвать себя панком — просто еще один ярлык, помогающий самоопределиться, придать всему иллюзию смысла. Но этих ребят терпели, и не просто терпели, а поощряли, смотрели на их поступки сквозь пальцы, полностью игнорировали, даже когда они укладывали в больницу какого-нибудь черного парня, пересекшего воображаемую расовую границу, пролегавшую вдоль Западной авеню. Среди них были крутые парни, парни, которым наскучило играть в футбол, или которые год или два занимались борьбой, до того как превратиться в наркотов и купить себе подержанный фургон или «нову», парни, отрастившие волосы на затылке, парни, одетые в куртки из вареной джинсы, борцовки «Найки» и все в таком роде.
Большинство из них слушало металл или хардкор — он вырывался из окон их тачек, когда они с ревом проносились мимо, «Убей себя!» — и все же они выглядели в точности так же, как остальные придурки. Парни из Белой Силы терпели других торчков и панков нашего района, если они были белыми, даже если те и выглядели как уроды, и никто из них ни разу не докопался до Гретхен или Ким и не высказался по поводу их одежды. Наверное, они считали панков вполне безобидными. Наши музыкальные вкусы кое-где пересекались, например, The Misfits и Samhain, а некоторые девчонки встречались и с панками, и с Белой Силой, в общем, у них не было проблем со мной, или Ким, или Гретхен. Но когда я видел Тони Дегана и его верзил-кроманьонцев, не знаю... Я сжимал в карманах кулаки с яростью персонажа какого-нибудь кунг-фуистского фильма, но ничего не говорил и в конце концов просто удалялся.
Иногда, разъезжая по окрестностям в вонючем «эскорте», мы видели, как копы из Эвергрин-парк останавливали черных и докапывались до них, обыскивали их тачки и их самих лишь за то, что они пересекли границу. И я не вру про всю эту хрень. Однажды мы с моим старшим братом Тимом пошли играть в баскетбол в Хэмлин-парк — на баскетбол мне глубоко было насрать,
Вся эта расовая фигня очень волновала Гретхен, из-за всего этого панк-рока, который она слушала.
— Мир — расистский и шовинистский по своей природе, — говорила она. — Как так интересно получается, что в «Макдоналдсе» или другой какой херне работают только черные или латиносы? Ты когда-нибудь видел, чтоб белый в «Макдоналдсе» работал? Ну может быть. Может быть, на кассе, но уж точно не картошку жарит.
Она говорила это, кивая сама себе, и в такие моменты мне особенно хотелось ее поцеловать, из-за того, что она верила во что-то такое, о чем я никогда даже и не задумывался.
Опять-таки в школе.
Охуенные названия для ужастиков, существующих только на видео, в которые можно было бы включить как минимум две неполные постельные сцены, как в тех жутких копиях Хэллоуина и Пятницы, 13, из проката «Эвергрин-видео», в которых я могу сниматься как главный потрошитель, по возможности.
1. Ночь агонии, ночь боли
2. Очарованные злом
3. Как воскресшие рыдают
4. Рука повешенного
5. Убей с восторгом
6. Ночные соблазны
7. Игра в смертельное
8. Берегись кровавого дома
9. Смертельная инъекция
10. Вечеринка в палаточном лагере
11. Склеп заговорил
12. Брат Муни со своим самым зловещим рассуждением о чудовищной грамматике, которая пожирает блин твою душу по меньшей мере в течение часа каждый гребаный день без остановки, и это длится и длится и длится, пока твои глазные яблоки, мать их, не вытекут из черепа и их надо будет вытирать этими гребаными красными опилками, но даже после ты вынужден будешь это слушать, так что придется заткнуть уши карандашами, но я уверен, что и тогда вы найдете способ, да ведь, брат Муни? Вы, обязьяна.
А вот еще одна кассета с коллекцией песен, отобранных для меня Гретхен. Она посвящена прошлому лету и названа «Лучшие дни», когда все, казалось, было прекрасно, и слушать ее — как возвращаться в прошлое, хоть это и было всего год назад, когда Гретхен только купила «эскорт», а я встречался с этой девчонкой Колин, встречался не в смысле ходил на свидания, а в смысле встречал ее за стойкой кафе «Чайниз Вок» в торговом центре и выяснил, как ее зовут, и она знала, кто я, и, ну, как я сказал, казалось, на этой кассете были тайные послания о том времени, когда все было хорошо.
Полицейские и воры / The Clash
Эту мы пели в один из вечеров тем летом на стоянке боулинг-клуба «Арена-Лейнз», после того как сперли по паре мокасин для боулинга.
Паника / The Smiths
О, эта точно была о нашей жизни тем летом, потому что это было, когда Гретхен только купила свой «эскорт», и хотя он и был подержанный, магнитола все еще работала, но по радио ничего хорошего не крутили, все время какое-то дерьмо, и в этой песне была такая строчка, где вокалист поет: «Повесь диджея, музыка, которая звучит, не говорит мне ничего о моей жизни», и когда я впервые это услышал, я подумал: Вот уж точно.