Сделка
Шрифт:
Я промолчал.
— Эдвард, я — твой друг. Я здесь, чтобы помочь тебе.
— Верю. Поэтому сделай что-нибудь такое дружеское, непритязательное и человеческое…
— Что же?
— Отстань. Через несколько дней встретимся.
— Так не пойдет.
— Пойдет.
— Через несколько дней будет поздно. Твои дела уже слишком плохи. А теперь, пожалуйста, веди себя как цивилизованный человек и открой дверь.
Я промолчал.
— Может, к примеру, сообщить тебе…
— Сообщи…
— Хорошо, впусти меня. И прошу, надень что-нибудь. Я не могу говорить серьезно, когда ты голый…
— Извини,
— Не извиню, — сказал он и дернул за дверь, не ожидая, что она заперта.
— Эдвард, я отменил весьма серьезные встречи, чтобы повидать тебя. Во имя нашей дружбы, а ей как-никак больше двадцати лет, как ты можешь встречать мое появление так грубо?
— Прошу прощения, Артур. Нет настроения.
— Вздор. Глупый вздор! Хорошо, поговорим через дверь.
Он принес откуда-то белый стул и поставил его перед дверью. Я не пошевелился.
— Тебе известны, — начал он, — последствия, очень серьезные последствия твоего недавнего поведения?
— К примеру?
— К примеру, я могу заверить тебя, что это лишь незначительный пример, ты не пробовал снять деньги со счета?
— Нет.
— Попробуй.
— И что произойдет?
— Будет следующее: тебе ничего не дадут. У вас с Флоренс был общий счет.
— Тогда, как моему юристу, — сказал я, — даю указание: пусть счет разделят. Или, если есть законные способы, пусть предупредят ее, чтобы она впредь воздержалась от подобных действий.
— А теперь, — спросил Артур, — могу я войти?
— Очень прошу тебя, иди и делай что велено.
— Эдвард, через минуту я вышибу ногой стекло, войду и задам тебе хорошую трепку.
— Лучше не пытайся.
— Эдвард, это была шутка. Что с тобой? Ты будто сам не свой? О! — прервался он. — Я понял.
— Что ты понял?
— У тебя гостья. Она еще здесь?
— А это не твое дело.
— Я не возражаю против того, чтобы поговорить при ней.
— Даже, по-моему, предпочел бы. Но, Артур, у меня есть личная жизнь, и она моя личная жизнь, а ты — мой юрист, и я тебе плачу.
— Ребенок тоже здесь?
— Какой ребенок?
Мне захотелось проверить, сколько он знал.
— Твой ребенок. От тебя.
Кто мог сказать ему об этом?
— Ребенок был открытием для тебя, не так ли? — спросил он.
Я промолчал.
— Теперь я могу войти?
— Нет, — сказал я.
— К твоему сведению, я знаю еще много фактов о вашей связи.
— Откуда?
— Эдвард, откуда в наши дни узнают? Флоренс наняла человека, и тот расследовал.
— Шпик?
— Сыщик.
— Тогда это просто… просто…
— Согласен. Это ни в какие рамки не лезет, — подтвердил он, — но в то же время у Флоренс, как ни у кого другого, есть на это право!
— Ты посоветовал ей?
— Идея была не моя, — сказал он. — Но не спорю, когда несколько недель назад она спросила меня, что я думаю о расследовании, я не стал ее отговаривать.
— Ты чей юрист? Мой или ее?
— Я — юрист вашей семьи.
— Разве это дает тебе право совать свой нос в мое белье?
— Это не самое благодарное занятие, но долг велит мне делать именно так. Скажи, неужели ты стал бы препятствовать праву Флоренс разузнать
Я промолчал.
— Твое молчание означает лишь одно. Утвердительный ответ. Она, разумеется, имеет право.
— Поэтому и наняла шпика.
— Сыщика. А сейчас у нее имеется полное досье. На тебя и на мисс Хант. То, что я имел случай тщательно изучить.
— Ого!
— Меня поразил один феномен во всем этом исследовательском деле — этот вид деятельности, должен признаться, я теоретически не одобряю, — так вот, поразила меня та охотность, с которой люди идут навстречу. Порой казалось, они сами хотели все рассказывать. У нашего сыщика не было проблем с поиском людей, готовых рассказать. — Он хихикнул. — Я видел этого парня. Он не из тех, кому хочется излить душу. И тем не менее он не встретил ни одного, кто бы полностью не… Что это за слово? Ну, употреблялось в уничижительном смысле про коммунистов?
— Стучат.
— Вот-вот, кто бы с охотой не стучал.
— И все же, — сказал я, — удивительно, что Флоренс…
— Да, — кивнул он, — и я. Но мир очень быстро движется к тому, что я называю цивилизованным варварством. Я, в принципе, гнушаюсь… но…
— Но ничего не имел против поисков на меня компрометирующих материалов?
— Мне было противно, но в данной ситуации, зная, каково Флоренс…
— Артур! — перебил я. — Говори прямо!
— Хорошо, — ответил он. — Хорошо, старик. Прямо так прямо. Знаешь ли ты, что мисс Хант была постоянным компаньоном — еще и оплачиваемым — одного старого итальянского коммуниста, которого департамент внутренних дел на прошлой неделе предложил выслать из страны? Знаешь ли ты, что эта самая мисс Хант, еще перед комми, была любовницей мистера Колье, чья личная жизнь в этой области богата подобными эпизодами? И что эти эпизоды, со старым итальянцем и Колье, есть ничто по сравнению с сексуальной распущенностью, в которую она была замешана еще до них? В Вашингтоне, к примеру, она была очень доступной леди, ее содержала масса мужчин. Эдвард, ответь мне, и ради нее ты собираешься бросить свой милый дом в Калифорнии?
— Артур, — ответил я, — здесь тебе не суд, а ты — не прокурор!
— И тем не менее вынужден требовать ответа. Изволь мне ответить, собираешься ли ты бросать дом, что означает Флоренс — прекрасную, достойную и чистую женщину с безукоризненным поведением, подобную которой ты нигде не найдешь, ради самки, которую перебрасывали с рук на руки, которую мяли и тискали, обрабатывали и продавали сотни раз? Ответь, ради Бога, Эдвард?
Дверь не выдержала эмоционального и физического напора Артура, защелка отлетела, дверь отворилась, и он влетел в комнату. Не теряя дыхания, Артур продолжил:
— …Я выдал тебе словесный понос двух черных мужей, которые занимались ею в течение долгого времени и о которой они отзываются не иначе как Бедное Белое Рванье…
Я врезал ему что было силы.
Он сел на задницу. Артур был крупным мужчиной, но я попал правильно. Кровь хлынула из его рта.
Медленно он поднялся.
— Знаешь, — сказал он, — я в отличной форме и могу сделать из тебя котлету!
— И не пытайся, — сказал я.
— Но разговор я продолжу. Хочешь ты или нет.