Себ
Шрифт:
К вечеру в воздухе запахло дымом, что ассоциировалось с домашним уютом. Велик был соблазн попроситься на ночлег, но Себастиен отверг это предложение.
– Нельзя, мы же очень близко к границе. Тут все друг друга должны знать, нас быстро поймают на вранье и сообщат шерифу.
– У нас он зовется комиссаром.
– Вот видишь, я уже попался.
– Хорошо, но можно на деревеньку хоть одним глазком посмотреть. Ты не представляешь, но у меня сейчас такая волна ностальгии накатила.
– Посмотреть-то можно, мне самому интересно. Я же нигде не был, это ты у нас по обмену.
Молодые люди вышли на край
Сквозь пелену падающего снега деревня выглядела неестественно сказочно.
– Красиво-то как!
– Радован вдохнул полными легкими родной воздух.
– Была бы возможность, перевез бы семью сюда.
До собак с ближайших дворов донесся человеческий запах. Сначала одна, а потом и остальные собаки подхватили истеричный лай. В ближайшем к лесу доме открылась дверь. Мужик, с вилами в руках, вышел на крыльцо и всмотрелся в лес. Наверняка, подумал, что к деревне подошел медведь-шатун.
– Пошли, успеем еще вкусить ваших прелестей.
Молодые люди шли до самой ночи, и даже когда опустилась тьма, и не стало ничего не видно, они еще пытались пройти. Себастиен, с непривычки почувствовав всю ответственность за возложенное на него дело, боялся чего-то недоделать, не успеть. Из головы не шел порванный воздушный шар, и юноше хотелось, чтобы все остальные пункты операции прошли без сучка и задоринки. Как всегда бывает с такими людьми, взявшими на себя больше, чем они смогут унести, жизнь обязательно возвращает их на место.
Не разглядев перед собой крутого оврага, Себастиен сделал шаг в никуда и полетел вперед. Радован, не успел понять, что случилось с товарищем, и тоже упал следом. Несколько секунд слышались только их 'ох' и 'ах', каждый раз, когда они, провернув сальто, снова ударялись о стенки оврага. Себастине остановился и через секунду на него упал Радован, больно ударив подошвой ботинка по лицу.
– Прости!
– Взмолился Радован, поняв, что попал по товарищу.
– Ты не виноват, давно пора было остановиться. Всё, привал!
Они перекусили холодным мясом, накрылись холстиной и легли на листву, очищенную от снега. Уснуть удалось сразу. Но среди ночи Себастиен проснулся оттого, что сильно замерз, а все части тела затекли от неподвижности. Он попытался распрямить ноги, но они высовывались из-под холстины и мерзли еще сильнее. Радован тоже проснулся и начал стучать зубами. О сне больше не шло и речи. Где-то недалеко раздался волчий вой, и надежды на дальнейший сон пропали окончательно. Себастиен нащупал рукоять кинжала.
– Может, костер разведем? Погреемся, и волки не подойдут близко.
– Предложил Радован.
– Точно, но это должны быть мои слова. Я же главный.
– Пошутил Себ.
– Хорошо, я ничего не говорил.
– Ладно, давай я соберу ветки покрупнее, а ты сделай шалашик из мелочи.
Себастиен держал в правой руке нож, и всматривался во тьму, ожидая нападения волков. Левой рукой он шарил по всему, что напоминало ветку, и если это была она, выдергивал из снега. Радован разжег небольшой костерок. Раскочегарил его ветками, которые подносил Себастиен, и вскоре пламя осветило окрестности. В темноте
С рассветом закончился снегопад. Едва осветился горизонт и сквозь сумрак проступили очертания деревьев, Себ дал команду завтракать и выходить. Они разогрели на костре мясо, сделали энергетическо-витаминный напиток, который согрел тело, не хуже алкоголя. Позавтракали и двинулись в сторону солнца.
Снега выпало немного, он был очень рыхлым, и идти по нему было достаточно легко. Недалеко от их стоянки во множестве встретились волчьи следы. Вероятно, волки напали бы на людей, если бы не костер.
Себастиен с интересом разглядывал мир в котором когда-то жил Радован. Он отличался от его четверти. Не совсем, не коренным образом, а каким-то другим налетом. Вроде и деревья были те же, но берез и кленов здесь росло больше, ели были выше и мохнатее, но отличало его еще что-то незримое, на уровне ощущений. Себастиен поделился ощущениями с другом.
– Представь, я ощущал то же самое, когда попал в южную четверть. Конечно, самая большая разница - это люди. Но я долгое время чувствовал, что воздух в вашей четверти пахнет иначе. Мне казалось, что у вас и солнце не такое и луна не такая, как у нас. Постепенно я привык ко всему и все принял, особенно когда повстречал Марию. У меня есть теория, что поиск отличий в чужой среде это просто такая мера приятия другого мира. Чем быстрее ты его примешь, тем быстрее перестанешь видеть разницу. По идее, мы живем в зеркальных мирах, только названия разные.
– Ого, для почтальона ты изъясняешься чересчур грамотно.
– Удивился Себастиен красноречию товарища.
– Ничего удивительного, у себя я учился на преподавателя философии. Но в жизни все так завертелось, что я стал почтальоном. Теперь, у меня есть время предаваться размышлениям.
– Отлично, поразмышляй на тему, как нам быстрее выбраться на дорогу?
– Пора уже взять южнее, скоро начнется редколесье, и там должны быть дороги ведущие к центру.
Молодые люди повернули немного вправо, держа солнце на левой щеке. Смена поясов в четвертях происходила стремительно. Снег начал подтаивать. Черные проталины парили, и только ледяной ветерок все еще дул в спины. Наконец, с вершины очередного холма внизу показалась колея дороги. Она петляла, между редкими лесками и заснеженными пятнами полей. Молодые люди прибавили шаг.
Подтаявший снег образовал в неглубокой колее грязные лужицы. Но все равно по дороге идти было гораздо приятнее. Между колеями дорога была твердой, от грязи ее закрывала плотная поросль травы. В обуви чавкала вода, а штаны до колена были мокрыми, хоть выжимай.
Телег, стремящихся попасть в столицу, было немного, вернее, не было совсем. Может быть, крестьян смутила непогода, и они решили выждать, когда установится более солнечная погода. А может быть, они успели свезти все зерно, которое собирались продать. Хотя оставалось еще растительное масло. Подсолнечник убирался поздно, только, когда корзинки высохнут совсем. Иначе влажное зерно могло загореться во время хранения. К крестьянину, у которого был заводик по отжиму масла, всегда была очередь. Так что фермеры, решившие продать масло в столице, получали заветные бадьи ближе к зиме.