Седина в бороду
Шрифт:
Сорвав с головы шляпу и отшвырнув ее в сторону, он откинул назад свои длинные белые пряди и запрокинул к небу лицо, проступавшее в сумерках бледным овалом. Благоговейным жестом скрипач поднял смычок и заиграл.
Чудесный напев поплыл в вечернем воздухе, торжественный и величавый, закончившись едва слышной нежнейшей трелью. Его сменила благородная мелодия, быстрая, легкая, полная неудержимого веселья. Юность, не знающая горестей и бед, наполняла ее. А потом словно сами росистые зори и безоблачные небеса зазвенели под смычком скрипача; мир был чист, невинен и не омрачен грехом, а жизнь прекрасна и удивительна; эта
И сэр Мармадьюк, очарованный величием и разнообразием напевов, забыл о своем несносном возрасте. Молодость вдруг вернулась к нему, а вместе с ней Идеалы, вернулось Будущее, и стремления и надежды вновь переполняли его душу.
Но вот мелодия изменилась, зазвучали тревожные ноты, словно послышался голос Страшного Суда.
– О, человек, оглянись назад, оглянись на свою юность, на свою пылкую и молодую душу. Подумай о том, кем ты был и кем ты стал. Вспомни о всех растраченных идеалах и неисполнившихся мечтаниях, вспомни годы, не знавшие радости и любви, вспомни себя! Вспомни эгоиста, холодного и бездушного, вспомни усталость и одиночество своей души! Вспомни и ответь: куда ведет твоя одинокая дорога?
И снова музыка изменилась, ее голос звучал теперь мягче и участливей.
– О, одинокая, утомленная душа, в этом мире все-таки есть утешение, ведь найдется немало тех, кто нуждается в тебе. Обрети счастье и смысл, обрети ушедшую силу – забудь о самом себе и вспомни о других, и юность вернется. Ибо тот, кто служит своим ближним, служит Богу.
Захваченный удивительными напевами, сэр Мармадьюк почувствовал, как рвется навстречу музыке истосковавшееся сердце. Горестный вздох сожаления вырвался из самой глубины его души. И в это самое мгновение ангел, живущий в душе каждого человеческого существа, ангел, столь долго сдерживаемый циничными условностями, праздной ленью, эгоизмом и равнодушием, разорвал оковы и вознесся ввысь. Музыка, казалось, достигла высшей точки в своей торжественности, и тут она смолкла, оборвавшись резким диссонансом. Сэр Мармадьюк вздрогнул и посмотрел вверх, туда, куда указывал смычок скрипача.
– Луна! – прошептал тот. – Сегодня полнолуние… Эта луна… Она всегда воплощала для меня зло, одно лишь зло, она похожа на лицо мертвеца, столь же бледна и неподвижна. Она словно лицо моей Прекрасной. Мертвые! – простонал скрипач. – Мертвые! Я вижу их… я вижу, как поднимают они ее из реки, как с длинных волос стекает зеленая отвратительная слизь, а лицо так спокойно. О, моя Прекрасная! Твой чудесный голос умолк навсегда. Моя Любимая! А эта бледная луна смеется надо мной, этот мертвый круг смотрит на меня и смеется. О, как страшно мне!
Сэр Мармадьюк встал, ему хотелось утешить и ободрить маленького скрипача, он протянул к нему руки, но тот в страхе отпрянул.
– Прочь! – вскричал несчастный. – Не троньте меня, не прикасайтесь, на мне лежит проклятие! Ее убийца все еще жив, он все еще весел, и проклятая луна знает о том и смеется, смеется… О, Боже, он ходит по земле, он наслаждается радостями жизни, а она покоится в могиле холодная и недвижимая! – Скрипка выпала из его рук.
Скрипач спрятал изможденное лицо в скрюченных пальцах, рыдания сотрясли его хрупкое тело. Сэр Мармадьюк попробовал утешить его, но скрипач пронзительно
– Оставьте меня! Оставьте меня, это мой черный час, предоставьте меня луне.
Дикий крик, исполненный невыразимой тоски, прокатился над парком, и маленький скрипач распростерся на земле рядом с пнем, служившим когда-то троном детских игр, он обхватил старое дерево руками, прижался мокрой от слез щекой к шершавой коре и затих.
Сэр Мармадьюк медленно удалился, оставив маленького скрипача наедине с его болью. Стемнело. Серебро волос светилось на темной земле.
Глава III,
в которой читатель познакомится с юной квакершей Евой-Энн
Сэр Мармадьюк, тяжело опираясь на трость, с огромным интересом разглядывал стог сена. Конечно же, ему и прежде доводилось видеть подобные сооружения, но никогда еще столь прозаическая вещь, как сено, не вызывала в нем такого интереса. Сэр Мармадьюк смертельно устал, он попросту валился с ног. Он отошел слишком далеко от дома, пройдя не одну милю по пыльным нескончаемым дорогам, его изящные сапоги с кисточками на голенищах, совершенно не приспособленные для столь тяжелых испытаний, натерли на ногах кровавые мозоли, и вот теперь сэр Мармадьюк со сбитыми в кровь ногами, с ломотой во всех членах, разглядывал столь необычный для себя объект, а в его взгляде читался нескрываемый интерес.
Это был довольно высокий стог, он выглядел мягким и уютным, он словно обещал утомленному путнику роскошное ложе для его ноющих членов. Сено наполняло воздух ароматом, навевающим заманчивые мысли о предстоящем забытьи. И, самое главное, к стогу была приставлена лестница, так и манившая воспользоваться услугами чудесного ложа.
Сэр Мармадьюк, прихрамывая, добрел до лестницы, несколько неуклюже взобрался наверх и с наслаждением растянулся на душистой постели, мечтательно глядя на одинокую звезду, мерцавшую в небе.
– Сорок пять! – бормотал наш герой. – Как глупо и нелепо. Как все… – Тут он вздохнул и погрузился в блаженное забытье.
Но спать ему пришлось недолго. Внезапно он проснулся оттого, что чья-то рука аккуратно зажала ему рот, и чей-то голос прошептал совсем рядом:
– Тише!
И голос, и рука, вне всякого сомнения, принадлежали женщине, и рука эта, хотя и теплая, и мягкая, была в то же время сильной и крепкой.
– Послушайте, мадам… – начал было сэр Мармадьюк, кое-как освободившись от руки.
– О, помолчи же! – зашипел голос, и рука вернулась на прежнее место, зажав рот джентльмена еще крепче. Сэр Мармадьюк волей-неволей повиновался.
В свете полной луны наш герой смог разглядеть пальцы красивой формы, плавный изгиб плеча, копну темных волос.
В наступившей тишине послышалось бормотание приближающихся голосов. Девушка ничком бросилась на сено и осторожно посмотрела вниз. Сэр Мармадьюк последовал ее примеру. По дороге шли три человека. Один их них держал в руке фонарь. Все трое внимательно вглядывались в ночную темноту. Тот, что нес фонарь, был одет в старый рабочий костюм, одежда двух других была получше, но тоже скромной и потертой. Невысокий толстяк в широкополой шляпе и высокий тощий человек в поношенной куртке следовали чуть позади человека с фонарем.