Седина в бороду
Шрифт:
Она. Но когда мы доберемся до Лондона?
Он. Не напоминай мне об этом городе, об этом переполненном людьми, шумном и грязном Вавилоне. Мы в Аркадии, дарованной человеку самим Господом. Нас окружают ангелы, здесь царят духи деревьев, цветов и алмазных ручьев. Наши певчие – небесные птахи. И разве мы можем быть несчастливы здесь, да еще вдвоем?!
Она (с затаенной нежностью). Ты очень счастлив, Джон, из-за того, что мы
Он. Да, совершенно определенно. Ты великолепно вписываешься в окружающий ландшафт.
Она (слегка нахмурившись). Вписываюсь? В эти деревья, кусты и все прочее?
Он. Я имею в виду Аркадию, дитя мое, этот удивительный Эдем, в котором не наблюдается змея-искусителя, где нет места греху и печали. Я говорю о нашей с тобой Аркадии, Ева-Энн.
Он взглянул на девушку и обнаружил, что глаза ее наполнены ужасом. Сэр Мармадьюк остановился и несколько раздраженно спросил:
– Что на этот раз, дитя мое?
– Джон, я боюсь.
– Чего?
– Прости меня, Джон, – умоляюще ответила девушка, он хмуро посмотрел на нее. – Прости меня, но я сама не знаю, чего боюсь. Это просто какое-то чувство приближающейся опасности. Я чувствую, как зло следует за нами, как оно незаметно подкрадывается к нам. Оно где-то рядом.
– Какая ерунда! – воскликнул сэр Мармадьюк.
– Ты презираешь меня за трусость, я вижу это по твоим глазам.
– Между прочим, дитя мое, ты бросилась на вооруженного человека.
– Просто я очень сильно испугалась, Джон.
– И, возможно, спасла мне жизнь.
– Нет, я лишь помогла тебе справиться с бандитами.
– И я очень благодарен тебе, Ева-Энн. Я так и горю желанием выразить тебе свою признательность всеми возможными способами.
– И какими же именно, Джон?
– Я хотел бы стать более достойным твоей дружбы.
– И как же ты можешь стать более достойным?
– Я всегда буду оберегать тебя даже от самого себя.
– Но ты ведь не представляешь никакой опасности, Джон, особенно для меня.
– Нет, слава Богу, нет! – начал он, но заметив выражение ее глаз, ее пылающие румянцем щеки, ее дрожащие губы, он вдруг смутился и как-то странно рассмеялся. – И все же даже мне не чуждо ничто человеческое, а сейчас я чувствую себя безумно молодым! Хорошо, что я вспомнил об этом. Некоторая осторожность не помешает.
– Даже в Аркадии, Джон? – промолвила Ева-Энн.
Не найдясь, что ответить на этот вопрос, он повернулся, и они вновь отправились в путь. Какое-то время путники шли молча.
– Хлеб, сыр и лук! – наконец сказал сэр Мармадьюк. – Ты голодна, Ева-Энн?
– Нет, Джон.
– Пора бы уже проголодаться, взгляни – солнце в зените. Если ты не против, давай остановимся у первой попавшейся придорожной таверны.
– Хорошо, Джон.
– Хлеб, сыр, лук и пинта превосходного эля! Здоровая пища, дитя мое, естественная
– Потому что здесь много деревьев и цветов, Джон? Разве это может сделать старого человека молодым, а несчастного счастливым?
– Старого? – горько повторил он. – Бог мой, да ведь мне всего сорок пять и…
– О, – вскричала девушка, – неужели ты думаешь, Джон, что это пыльные дороги, колючие кусты и ненавистные бугристые поля сотворили чудо? Бессмысленно и глупо! Ведь кусты – это только кусты, а пыль – только пыль, дороги грязны, а солнце жгуче!
– Ева, что…
– Ты слепец, слепец, слепец! Ты не способен видеть ничего, кроме этих дурацких деревьев! Как может человек столь почтенного возраста быть столь слеп и глуп!
– Почтенный возраст в сорок пять лет? – выдохнул сэр Мармадьюк.
– Да, это достаточно почтенный возраст, чтобы начать понимать кое-что в этой жизни! Деревья, цветы и поля! Потрудись ты среди этих прелестей столько, сколько потрудилась я, и ты бы понял, что дерево – это всего лишь дерево, а поле – это поле. Они никогда не превращали старость в молодость, и никогда не превратят! Более того, я не верю в существование никакого Джона Гоббса!
Она бросила на него убийственный взгляд, и, прежде чем он успел вымолвить хоть слово, быстро пошла прочь. Сэр Мармадьюк задумчиво смотрел ей вслед.
– Гораций, – сказал он, – Гораций, она не верит в существование Джона Гоббса! Ты заметил? Сорок пять лет, приятель, – это еще не пора дряхлости и слабоумия, слышишь, Гораций!
Гораций сощурил глаза и важно взмахнул хвостом.
– Совершенно необъяснимая горячность, а, может, Гораций, всему виной голод? Может, она голодна? Я-то уж точно проголодался! Да и ты, приятель, наверное, не откажешься отобедать?
Гораций громко всхрапнул.
– Вот именно! – сэр Мармадьюк потрепал его по холке. Так что давай поищем таверну.
В этот момент Ева резко развернулась и бросилась обратно.
– Джон, – испуганно крикнула она, подбегая, – Джон, мы должны вернуться.
– В самом деле? Почему же?
– Я потеряла кошелек, а в нем были все мои деньги!
– И много?
– Очень много! Все, что у меня было. Гинея, шиллинг, два шестипенсовика и один четырехпенсовик!
– Весьма прискорбно, но не стоит печалиться…
– Какая же я растяпа!
– Вовсе нет. Ты, наверное, выронила кошелек, когда спасала мою жизнь. Гинея – совсем небольшая цена за жизнь человека, пускай даже столь немолодого, да что уж там, попросту дряхлого, как я. Давай лучше продолжим наши поиски хлеба насущного.