Седьмая жена
Шрифт:
– Ты всегда ужасно утрируешь. Не можем же мы платить друг другу штрафы или сажать друг друга в чулан. Кроме того, я не нарушу ни одной статьи, в этом можешь быть уверен.
– Ага! Значит, весь этот уголовный кодекс, этот казарменный устав – для меня одного?
Она смутилась и увела разговор в сторону. А он не сумел перемножить эти дважды два, не заметил, что она уже тогда выдала себя. Впрочем, если бы и заметил – что тогда? Не женился бы?
Придорожный табор зашевелился. Загоравшие начали натягивать рубашки, возвращать на место лямки лифчиков и сарафанов. Потянулись к автомобилям. Пуэрто-риканские дети, свирепо раскрашенные
Машины тронулись. Дорожный ветер ворвался между ними, начал относить друг от друга. Гигантские размалеванные соблазнители справа и слева опять начали уговаривать поесть гамбургеров, позвонить по телефону, накуриться длинных сигар, выпить шоколадного ликера, покататься на лошадях, выспаться в гостинице «Шаратон», поиграть в гольф, купить летнюю дачу, моторную лодку, телевизор, мотоцикл. Антон опять чувствовал себя как иностранец в новой стране и хотел всего. В то же время бодрящая и настороженная злость, проснувшаяся в нем после звонка жены-1, все крепла, возвращала к жизни забытые инстинкты. На подъезде к Балтимору он вспомнил один опасный изгиб шоссе, заранее сбросил скорость, ушел из левого ряда в средний, и точно! – за опорами моста мелькнули красные крабьи глаза притаившейся в засаде полицейской машины. Горемыкал скрипнул зубами и уполз в дебри своего завтрашнего царства готовить новые западни.
Лишь на четвертый, на пятый месяц своего второго супружества стал Антон замечать неладное. Вернее, он-то все еще был так влюблен, что ничего не заметил бы. Но начал проявлять раздражение и обиду третий-лишний. Он заявил, что его недооценивают, не замечают, не отдают должного. Что он не привык к такому обращению. Что жена-1 чуть не молилась на него (тут он слегка преувеличивал), а эта хорошо если терпит (тут он сильно упрощал).
Встревоженный Антон попытался приструнить его, взять под контроль – куда там! Третий-лишний заявил, что нечего с ним обращаться, как с мальчишкой, что он прекрасно умеет владеть собой и откликаться на желания избранниц Антона в том случае, если у них есть желания. Эта же остается нежной, послушной, приветливой и равнодушной, как кассирша в банке. Выдаст просимую сумму (благо деньги не свои), улыбнется – и до свиданья.
И Антон был вынужден с этим согласиться. Он попробовал осторожно расспрашивать жену-2. Она смотрела на него с печальным недоумением, раздраженно отмахивалась. Он стал подсовывать ей свои потрепанные, со студенческих лет сохранившиеся путеводители по сексуальным лабиринтам. Жена-2 сердилась, он потом находил книжки в мусорной корзине. Туда же летели и цветастые журналы, в которых сотни фотографов состязались друг с другом на тесном пространстве заданного объекта, как школьники, которых жестокий учитель заставляет рисовать раз за разом одну и ту же связку бананов в одной и той же вазе.
Но Антон не унимался. Знакомый психиатр сказал ему, что не бывает людей без скрытого сдвига в этой области, порой даже неосознанного. Если найти этот сдвиг и сыграть на нем – вот тогда они заводятся по-настоящему.
Почти месяц ушел на окольные расспросы, прощупывание почвы, вытягивание незначащих деталей. Наконец измотанная жена-2 намекнула, что да, и она не хуже людей, и у нее есть свой вывих. Но это такой смех и позор, что она никогда, никогда, никому не расскажет.
Он бился об эту стенку еще месяц. Когда она наконец согласилась сказать ему, оба были измотаны, как гонщики, толкавшие в гору испортившийся автомобиль.
– Ты будешь смеяться, – безнадежно повторяла она.
– Клянусь, нет, – говорил он.
– Всякий нормальный человек должен смеяться.
– Нет такой вещи, которую я бы не сделал для тебя.
– Я знаю, что буду жалеть потом.
– Муж и жена не могут ничего скрывать друг от друга.
– И ты тоже будешь жалеть.
– Ты ведь знаешь все мои позорные слабости.
– Только помни, что ты меня сам вынудил. Силой заставил.
– Я тебя так люблю, что мне ничего не может быть стыдно с тобой.
– Тогда принеси чайник.
– Какой? В том смысле, что у нас их два.
– Принеси зеленый.
– Пустой? Или с кипятком?
– С теплой водой.
Он забарабанил босыми подошвами вниз по лестнице. Чайник под напором струи, казалось, разбухал, как резиновый.
– Принес. Что теперь?
– Нет, я не могу.
– Умоляю!
– Я лягу на живот.
– А я тебя полью?
– С ума сошел. Подними мне рубашку. Поставь чайник туда.
– Он тяжелый.
Она молчала.
– Тебе не горячо?
Она лежала, уткнувшись лицом в согнутый локоть.
– И это все?
Она не отвечала. Он видел, что ее бьет дрожь. Чайник покачивался на зыбких полушариях. Он сдержал слово – не смеялся. Он целовал ее в шею, в плечи, в лопатки. Все испортил третий-лишний. У него, похоже, были свои представления о смешном. Похоже, самые примитивные. Вульгарный маскарадный зевака. Беда была в том, что от смеха он делался ни на что не годным.
– Вот видишь! Вот видишь!
Жена-2 плакала в его объятиях от обиды и разочарования. Она рыдала так, словно ее отвергли, оскорбили, надругались. Ошеломленный своей новой ролью чайник, выставив зеленый хоботок, глядел на них с пола. Жена-2 сквозь слезы рассказывала, как это случилось первый раз, когда ей было семь лет и они с одноклассником играли в телевизионную передачу «Тетя Джамайна готовит завтрак», и одноклассник сказал, что нужна электрическая плита, а она сказала, что с плитой ей запрещено играть, а он сказал, что тогда ты будешь плитой, и она легла животом на ковер, и они сначала очень смеялись, а потом он поставил на нее чайник с водой, и тогда ее вдруг так пронзило это незнакомое сладкое чувство, от чресел до груди, и с тех пор все детство и юность, если она хотела вызвать отголосок этого чувства, ей стоило только вспомнить, и, видимо, это так прочно связалось одно с другим в ее воображении…
Потом все же было несколько случаев, когда они возвращались из гостей такие пьяные, что чувство юмора в третьем-лишнем притуплялось и им удавалось ввести чайник в используемый реквизит. Но это были считанные разы.
Миновав Балтимор, Антон почувствовал, что коварные мурашки сонливости поползли у него от затылка к глазам. Он включил радио.
– …Двенадцать процентов годовых вы будете получать в течение первых трех лет, при условии, что ваш вклад не опустится ниже десяти тысяч. Если же вы хотите, чтобы ваши деньги работали на вас с полной отдачей…