Седьмой сын
Шрифт:
Краснокожий ступил три шага и опустился на колени перед кроватью, так что его лицо оказалось прямо перед глазами Элвина. «Что тебе нужно от меня? Что я должен сделать?»
В первый раз человек открыл глаза и заговорил:
– Расставь все по своим местам. Верни целостность.
Прошла целая секунда, прежде чем до Эла-младшего дошло, что тот говорит на родном языке, – насколько он помнил, краснокожий происходил из племени июни, именно так говорили взрослые во время его крещения. Но все же Эл понимал его ничуть не хуже, как если бы тот говорил на языке лорда-протектора, на английском. Верни целостность…
Ведь
Впрочем, может быть, ему и не нужно ничего понимать. Может, достаточно лишь действовать. Поэтому он поднял руку, осторожно протянул ее и дотронулся до щеки Лоллы-Воссики, прямо под выбитым глазом. Нет, неверно. Он положил палец на мертвое веко, под которым когда-то находился глаз краснокожего. «Да, – подумал он. – Стань цельным».
Воздух затрещал. Посыпались искры. От неожиданности Эл вскрикнул и отдернул руку.
Комната погрузилась в ночную тьму. Только лунный свет продолжал пробиваться в окно. Не осталось ни лучика былого сияющего великолепия. Как будто Элвин неожиданно очнулся от сна, самого странного и правдоподобного сна, который он когда-либо видел.
Потребовалось не меньше минуты, чтобы привыкнуть к вернувшейся тьме и снова начать что-то различать. Нет, это был не сон. Потому что рядом по-прежнему находился краснокожий, когда-то представший перед Элвином в обличий Сияющего Человека. Вряд ли можно назвать сном краснокожего человека, склонившегося над твоей постелью; из одного, здорового глаза его катятся слезы, а другой глаз, до которого ты дотронулся…
Веко было мертво, закрывая пустую глазницу. Глаз не исцелился.
– Не получилось, – прошептал Элвин. – Прости меня.
С новой силой вспыхнул стыд: Сияющий Человек спас его от зла, гнездящегося внутри, а он даже отблагодарить его не может. Но краснокожий не произнес ни слова упрека. Вместо этого он потянулся к Элвину, взял его голые плечи большими сильными руками и крепко прижал к себе, поцеловав в лоб, нежно и сильно, как отец – сына, как брат – брата, как друг – друга за день до смерти. Этот поцелуй и все, что в него было вложено, – надежда, всепрощение, любовь… «Дай мне Бог не забыть все это», – молча взмолился Элвин.
Лолла-Воссики пружинисто подпрыгнул и выпрямился. Он стал гибким, как юноша, былая пьяная развалистость бесследно пропала. Изменился, он таки изменился, и внутри Элвина вновь зародилась надежда: может, он все-таки исцелил его, вернул на свое место нечто, скрывающееся глубоко внутри? Может, исцелил его от пристрастия к виски…
Но если и так, то это не Элвин сделал, а тот свет, что на время поселился в нем. Тот огонь, который согревал без пламени.
Краснокожий кинулся к окну, перепрыгнул через подоконник, мгновение повисел на руках и скрылся из виду. Элвин не слышал, как его ноги коснулись земли, – так бесшумно он упал на землю. Как кошка.
Сколько же прошло времени? Наверное, много часов. Наверное, скоро рассвет… Или пролетело всего несколько секунд с тех пор, как Энн нашептывала угрозы ему на ушко?
Какая разница.
Очутившись в коридоре, он услышал разговор, доносящийся снизу. Мама и папа еще не легли. Сначала он хотел было кинуться вниз и рассказать родителям, что ему пришлось пережить. Но потом прислушался к голосам. В них звучали гнев, страх, неуверенность. М-да, со своим рассказом лучше не лезть. Даже если б Элвин наверняка знал, что это не сон, что все произошло на самом деле, и тогда бы они отнеслись к случившемуся, как к сказке. Немного поразмыслив, он понял, что ничего внятного рассказать не сможет. Ну что он может сказать – что натравил тараканов на сестер? Опишет, как ткнул Матильду в попу, как девчонки насажали ему в рубашку булавок, как Энн потом шептала угрозы? Об этом тоже придется рассказать, хотя, казалось, с тех пор прошла вечность – месяцы, годы. И все это не имело значения – по сравнению с клятвой, которую он принес, и будущим, которое ждало его впереди. Однако мама с папой заинтересуются прежде всего первой частью.
Поэтому он на цыпочках пробежал по коридору и спустился по лестнице. Подобравшись поближе и спрятавшись за углом, он затаился и прислушался к спору родителей.
Спустя несколько минут он начисто позабыл об осторожности. И подполз еще ближе, чтобы разглядеть большую комнату. Отец сидел на полу, окруженный со всех сторон щепками. Элвин немало удивился тому, что папа все еще возится с этим мусором, – а ведь он успел подняться наверх, помог расправиться с нашествием тараканов, да и после этого сколько времени прошло! Сейчас он закрывал лицо руками. Мама, опустившись на колени, сидела прямо напротив него, а между ними были рядком выложены самые большие щепки.
– Он жив, Элвин, – сказала мама, – а остальное неважно.
Папа поднял голову и посмотрел на нее.
– В дерево просочилась вода. Она там замерзла и дала начало гниению, задолго до того как мы срубили ствол. И надо же как получилось: мы разрубили дерево именно так, что гнили не было видно. На самом же деле она затаилась, разделив бревно на три части, и ждала лишь веса кровельной балки. Это все вода.
– Вода, – повторила мать, но теперь в голосе ее прозвучала насмешка.
– В четырнадцатый раз вода пытается убить его.
– Дети постоянно попадают в какие-нибудь неприятности.
– Вспомни, как ты поскользнулась на мокром полу, когда держала его. Помнишь, как Дэвид случайно опрокинул котел с кипящей водой? Три раза мальчишка терялся в лесу, и находили его на берегу реки. А прошлой зимой, когда на Типпи-каноэ вдруг лед начал трескаться…
– Неужели ты думаешь, он один падает в воду?
– От той отравленной воды он потом кровью харкал. На лугу на него накинулся облепленный грязью бык…
– Грязью облепленный, тоже мне невидаль. Все знают, что быки обожают грязь и поэтому возятся в ней, как свиньи. Вода-то тут при чем?