Секрет
Шрифт:
— Антон… - Она с облегчением выдыхает, несется на меня прямо с коробкой и вручает ее с румянцем на щеках. – Вот, открывай.
В коробке под оберткой лежит пара мужских черных коньков. Судя по их размеру – как раз на меня.
— Теперь у тебя не будет повода отказаться покататься со мной, - сияет малышка.
— То еще будет зрелище, - ухмыляюсь я. Убираю коробку на тумбочку и делаю то, о чем думал весь вечер: обнимаю ее за талию, притягиваю к себе. – Слушай, чем от тебя пахнет?
— Шампанским, - дышит мне в шею. И наспех пересказывает
— Например? – Пора уже уходить, но я все время цепляюсь за повод вырвать у дурацкой ситуации еще хоть минуту.
— Например, успешный штурм Эвереста.
— Комбинезон Карлсона оказался более эффективным, Туман.
— Да? – Она вздергивает голову так резко, что чуть не врезается затылком мне в нос.
Запрет на поцелуи, Антон, ты ведь еще о нем помнишь? И не забывай, что это – дом ее родителей, дом твоего учителя, и не очень хорошо оскорблять его сексуальными фантазиями в адрес его маленькой девочки.
— Мне не очень нравится перспектива в ближайшем будущем видеть тебя под присмотром родителей, - озвучиваю, кажется, самую приличную версию «я хочу быть с тобой наедине» из тех, что вертятся в голове.
— Мне тоже, - соглашается Туман.
Я теряюсь в ее взгляде. Это как будто Яблоко Искушения: мысли вышибает все до единой. Поэтому усилием воли разворачиваю малышку спиной к себе, прижимаюсь грудью к ее плечам, сжимаю ладони в замок на животе. Она тут же начинает ерзать в моих руках, ищет то положение, при котором наши тела совпадают, словно две ложки и немного отводит голову, как будто чувствует, что мой взгляд прикован к ее тонкой шее.
— Так, малышка, будь серьезной, - пытаюсь притормозить я.
— Запрет на поцелуи не распространяется на запрет притрагиваться ко мне, - не теряется она. У меня еще не было женщины, которая не стесняется сказать, чего хочет, не стесняется показать, что хочет меня.
— Я хочу затрогать тебя всю. – Это совсем не «затрогать», но по рифме похоже.
Мои губы у нее на шее: теплая мягкая кожа на вкус как ванильное печенье. Таня заводит руку мне за голову, прижимает сильнее, и каких-то жалких пару секунд я даже пытаюсь сопротивляться, но все-таки капитулирую. Она дрожит как маленькое землетрясение, а я просто притрагиваюсь губами к ее шее, выше и выше, до самого уха с маленькой сережкой-«гвоздиком». Главное, не до конца падать в мурлыкающий звук рваного дыхания Тани, и не забывать держать руки на ее животе.
И самое главное: я же собирался кое-что ей сказать:
— Туман, до твоего девятнадцатилетия я и пальцем тебя не трону.
Она замирает, пробует вывернуться, но я слишком взведен, чтобы выдержать ее глаза в глаза. Приходиться прижать ее сильнее, и парень в штанах мне ни хрена за это не благодарен.
— Но я хочу, чтобы мы были любовниками. Из этого, кажется, может что-то получиться.
— Любовниками – от слова «любовь»? – Она переходит на шепот.
И снова
— И даже не дашь мне по роже? – на всякий случай переспрашиваю я.
— Пока ты держишь меня, словно гусеницу в коконе? – Она запрокидывает голову назад, и снизу-вверх у нее такое лицо, что мне резко становится не до смеха. – Это нечестно, Дым.
Я со вздохом разжимаю руки, и туман тут же поворачивается на сто восемьдесят градусов, доверчиво кладет одну ладонь мне на грудь, прижимается ухом к тому месту, где у меня под ребрами бьется сердце.
— Ты будешь только моим? – спрашивает осторожно.
— Я и так уже только твой. Нет никаких других женщин, Туман.
Провожу большим пальцем вдоль ее позвоночника и невероятным усилием воли отодвигаю от себя, потому что в кармане пиджака оглушительно громко звонит телефон. Это мать, спрашивает, где я заблудился. Пытаюсь сказать, что уже выхожу, но Таня пользуется ситуацией, когда я почти беспомощен и находит ртом место у меня под кадыком. Прихватывает кожу губами, оставляет влажный след языка и шепчет:
— Двадцать дней, Дым.
Я только чуть не ругнулся в трубку собственной матери, но выдал что-то вроде «угу» и быстро отключился.
— Двадцать дней? – отодвигаю ее двумя руками, хоть мысленно уже давно расстегиваю бесконечное множество кнопок и молний на ее комбинезоне.
— До моего девятнадцатилетия.
Вероятно, на эти двадцать дней мне потребуется весь запас моего мужества.
Уже в машине, когда я везу домой Нину, малышка присылает мне сообщение, от которого я давлюсь сигаретным дымом и на всякий случай одергиваю пиджак, потому что у меня встал.
ТУМАН: Я собираюсь очень внимательно изучить способы применения пирсинга в языке в интимной жизни, Дым. На некоторых точно должен быть гриф: «Разрешено использовать с восемнадцатилетними»
Я: Ты меня точно прикончишь.
ТУМАН: Двадцать дней!
Черт!
*****
Примерно половину пути Нина рассказывает, что случилось с ее машиной, между строк извиняясь за то, что мне приходится ее подвозить. Наверное, рожа у меня выразительно угрюмая, и даже становится не по себе из-за того, что загнал девушку в неловкую ситуацию. Разряжаю обстановку шуткой, жду, пока Нина улыбнется в ответ и включаю местную радиостанцию.
В конце концов, Нина не виновата, что у меня и Тани…
Так, Антон, надо разруливать.
Нина живет, мягко говоря, в противоположной стороне от моего дома, и я могу только представить, в котором часу вернусь к себе. Притормаживаю около ее подъезда.
— Может быть, зайдешь на кофе? – осторожно предлагает она.
Вижу, что волнуется: играет пальцами с пуговицей на пальто. Мне не так часто приходилось отказывать женщинам, потому что, хоть я уже и взрослый лоб, но мне редко попадаются женщины, с которыми не совпадает симпатия.
— Нина, прости, наверное, я случайно дал повод думать…