Семь дней
Шрифт:
Потому что он уже два раза промахнулся. Вот что злило его и лишало всякого удовольствия. Он все замечательно спланировал, но такого не предвидел.
Он приказал себе: «Успокойся! Решай задачу». Он ждал. Смотрел. Слушал. Наконец перелез через сиденье, опустил матерчатую шторку, достал винтовку и чуть сдвинул боковую панель.
Прицелился в дерево. Насколько все легче, когда цель неживая! Он выстрелил. Посмотрел в прицел. Превосходно! Насколько все легче, когда цель не движется!
Значит, проблема не в винтовке. Проблема в нем.
14
Острое желание
Охранница, которая провожала его до квартиры, спросила в кабине лифта:
— Вы скоро закончите?
— Скоро, — ответил Гриссел.
Охранница только вздохнула.
Войдя, он закрыл за собой входную дверь, потом подергал ее изнутри. Автоматический замок не сломан. Гриссел прислонился к двери спиной.
В версии, по которой Слут знала убийцу, имелся один изъян: отсутствие запасного ключа от квартиры. На связке, которую он держал в руках, висело всего четыре ключа: один от входной двери, один от «мини-купера», два от ящиков стола в спальне. Кроме того, по словам Нкхеси, наверху хранятся запасные ключи от ящиков. Вот и все.
До того как уйти от Виллетте, он спросил, кому Слут доверила бы запасной ключ от своей квартиры. Виллетте снова кивнула, задумалась, а потом сказала:
— Не знаю… — Она обещала позвонить ему, если что-то придет ей в голову.
Гриссел развернулся, проверил цепочку. Никаких повреждений!
Может, кто-то украл запасные ключи? Кто-то, кого Слут не знала? Может, она иногда забывала закрыть дверь на цепочку и на задвижку, раз у нее имелся смотровой глазок?
Тогда зачем убивать ее, не грабя и не насилуя?
Еще один важный вопрос: у кого был мотив?
Обыск Гриссел решил начать сверху, со второй спальни. С прошлого раза он уже привык к ее странноватому виду. В необитаемой спальне возникало стойкое чувство — волнение и подозрение, будто ты за кем-то подглядываешь. При помощи взятого на кухне ножа он вскрыл все коробки, аккуратно извлек содержимое, а потом уложил на место.
Учебники, возможно сохранившиеся со студенческих лет. «Африканское обычное право», «Частное право», «Римское право», «Уголовное право», «Общественное право», «Толкование законов», «Уголовно-процессуальное право», «Конкурентное право», «Страховое право», «Закон об интеллектуальной собственности», «Интернет-право»… Сколько всяких прав! Ничего удивительного, что суды и тюрьмы переполнены. Ничего удивительного, что полиция не справляется.
Стопка подарочных изданий по виноделию, искусству, дизайну интерьера, несколько романов на африкаанс Мариты ван дер Вейвер, Этинны ван Герден и Андре П. Бринка, гораздо больше книг на английском в мягких обложках. Среди прочих — романы Джоди Пикоу, Энн Тайлер и Джона Гришема.
Девятнадцать DVD-дисков. В основном с европейскими фильмами, так называемыми артхаусными. С субтитрами. Два порнофильма с соблазнительными обложками: «Пять горячих историй для нее» и «Городская фрикция».
Полная коробка музыкальных CD-дисков.
Сувениры. Старые программки и билеты на концерты и спектакли, почтовые открытки, поздравительные открытки с днем рождения, окончанием университета, повышением. Старые билеты на самолет, буклеты бюро путешествий с рекламой туров в Европу и США. Дешевая бижутерия, громоздкий старый мобильник. Декоративные гребни и заколки для волос, две пары поцарапанных темных очков, соединительные кабели для айпода, разрозненные групповые снимки.
Шесть фотоальбомов и маленькая коробка с письмами. Их Гриссел отложил в сторону. Остальные коробки были заполнены одеждой и обувью. У Ханнеке Слут было много обуви.
Письма и фотоальбомы он отнес вниз, в гостиную. Потом сел на диван и открыл коробку с письмами. Он не спешил, испытывая своего рода дурное предчувствие. Он понимал, что переходит некую границу. Теперь Слут станет для него женщиной из плоти и крови, чувственной, хрупкой. У нее почти не останется тайн от него. Он лишится преимущества расстояния, объективности, все станет более личным. В том-то и трудность, в том-то и корень зла. Он прекрасно понимал, что будет дальше. Вначале ему пришлось сравнительно легко. Он не был на месте убийства. Он не стоял рядом с трупом, не видел выражения ее лица в момент смерти. Не чувствовал запаха крови, духов и тления. Он не проживал с ней мысленно последние секунды жизни, не чувствовал ее острого страха перед надвигающимся мраком смерти, не слышал безмолвного крика, который издают все, когда утрачивают последнюю связь с жизнью.
Доктор Баркхёйзен снова и снова повторял:
— Бенни, не нужно этого усваивать, интернализировать!
Док понимал, что пьет Бенни именно поэтому. Но примерно месяц назад Гриссел признался:
— Док, я не знаю, как это сделать.
— Бенни, сходите к психиатру.
— Для чего, док? — спросил он тогда.
Он ведь прекрасно помнил, с чего все началось. Тот, первый раз он видел перед собой отчетливо, хотя все произошло четырнадцать лет назад. Солнечное субботнее утро… Пятилетняя девочка в парке в Рейландсе, в белых носочках и белых сандалиях, в хвостиках синие ленточки. Душераздирающая красота ее хрупкого личика… И багровые кровоподтеки, оставшиеся после того, как ее изнасиловали и задушили… и пятна спермы. Детская ручка, крепко сжимающая обертку от ириски — последнее сокровище…
Тогда он выехал на четвертое убийство за неделю. Как он не сломался? Нехватка людей, постоянный недосып, переработка. Все страдали от посттравматического стресса, хотя тогда тот термин еще не был в ходу. В то утро Бенни увидел, какое выражение застыло на лице девочки в момент смерти, услышал животный крик — и понял: все кричат, когда умирают, все цепляются за жизнь, цепляются крепко, из последних сил, а когда пальцы жертвы слабеют и она срывается вниз, она кричит от ужаса. От страха перед концом.