Семь лепестков
Шрифт:
— Такой русский The Face? — спросил Антон.
— Что The Face, — махнул рукой Шиповский, — Face отдыхать будет по сравнению с нами. И Wierd с Ray Gun'ом.
Антон не понял, причем тут Рейган, но промолчал.
— Потом мы еще клуб откроем. Миху Ворона позовем, Врубеля, Лешу Хааса… всех. LSDance просто умоется. И коммерчески это будет полный верняк, — сказал Шиповский, — ты знаешь, сколько крутых сейчас пересаживаются на драгз с водки?
— Ну, не знаю, — протянул Антон, вспомнив недавнее посещение загородного особняка.
— А я — знаю, — продолжил Шиповский, не распознав в антоновой реплике мягкой формы скепсиса, — вот у Зубова
— Спасибо, — ответил Антон и сунул папку в рюкзак. Он уже собирался уходить, когда давешний парень, встретивший его в прихожей, заглянул в комнату и спросил:
— Чай будешь пить?
Чай пили на кухне. Дима разлил по надтреснутым чашкам кипяток и бросил туда пакетики. Прихлебывая, Антон думал, что хорошо бы совершить диверсию на чайной фабрике — накрошить туда грибов… совсем немного. Не успел он подумать, как измельчали психоделические люди со времен Тимоти Лири, предлагавшего впрыснуть ЛСД в канализацию, как на кухню заглянул молодой человек в несколько неуместном в этой захламленной кухне костюме, хотя, слава Богу, без галстука.
— Гош, чай будешь? — спросил его Шиповский.
— Какой тут на хуй чай, — загадочно ответил молодой человек, взял чашку Антона и скрылся.
На недоумевающий антонов взгляд Шиповский пояснил, что это сотрудник дружественной риэлтерской фирмы, делящей с редакцией «Летюча» трехкомнатную квартиру. Квартира принадлежит генеральному спонсору всего проекта — уже упомянутому Александру Воробьеву. Выяснилось, что все они — Шиповский, Воробьев, Дима и даже Гоша не то учились в одной школе, не то жили в одном дворе где-то в районе Фрунзенской.
— Вы что, так и общаетесь всем классом? — спросил Антон, чтобы как-то поддержать беседу.
— Да нет, — сказал Дима, — я о большинстве народу вообще ничего не знаю.
— Ты вообще — отрезанный ломоть, — сказал Шиповский, — ты даже на похороны Милы Аксаланц не пошел.
— Какая Мила? — заинтересовался Антон, — та, которая…
— Да, под машину бросилась, как раз недалеко от школы. А ты ее знал?
— Да нет, — Антон смутился, — знакомый рассказывал… а чего это она?
— Она всегда была странная, ни с кем не общалась. У нее с Аленой Селезневой была какая-то своя игра… в какое-то королевство… вот Димка, кажется, рассказывал.
Дима пожал плечами.
— Что-то не припоминаю… Алена вроде говорила что-то, но я забыл уже все.
«Надо будет Горскому рассказать, про королевство», — подумал Антон, и в этот момент снова появился Гоша. Ни к кому не обращаясь, он выматерился свистящим шепотом и отхлебнул чаю из антоновой чашки.
— Чего случилось-то? — спросил Дима.
— Два месяца пасу коммуналку, — объяснил Гоша, — все согласны на все, одна баба хочет переехать с доплатой в тот же район, в двушку. Спрашиваю: «Деньги-то есть?» Отвечает: «Да». Ищу варианты. Один, другой, десятый. Коммуналка очень хорошая, на Кропоткинской, в переулке. Наконец — нашел. Клиентка довольна, все остальные жильцы уже устали ждать и тоже готовы. На той неделе — подписывать и платить. И тут она приходит
Выпалив все это на одном дыхании, Гоша вылетел с кухни. Антон, подхватив свой рюкзак, засобирался следом.
— Номер-то подаришь? — спросил он Шиповского.
— Даже на презентацию позову, — ответил тот, — как бы вместо Горского. Полномочным представителем.
Антон вышел в коридор. Гоша как раз закрывал дверь за очередным ушедшим клиентом.
— Успеха тебе, — сказал ему Антон. Тот, открывая дверь, кивнул — скорбно и сосредоточено.
Под металлический лязг за спиной, Антон повернул на лестницу — и сразу увидел в проеме подъездной двери знакомый силуэт. Имя он крикнул вполсилы, как-то даже неуверенно, но Лера услышала и обернулась.
Второй лепесток
Нордман разлил портвейн по стаканам.
— Это, конечно, не вдова Клико, но тоже неплохо, — сказал он, подкручивая воображаемый ус.
Настоящие усы у Нордмана только начали появляться: над верхней губой или, точнее, под носом, чернел пушок, который можно было уже брить, но уж, конечно, не завивать.
— За прекрасных дам! — и Нордман поднял стакан.
Прекрасных дам, собственно, было две — Женя и Лера. Кавалеров изображали Андрей Альперович, Нордман и Володька Белов. Родители Альперовича уехали на дачу, и на радостях Нордман и Белов постановили устроить у него пьянку в честь грядущего открытия Олимпиады. Предполагалось, что они вместе готовятся к вступительным экзаменам, и потому бывшие одноклассники надирались свободно. Взяли два портвейна и три «Фанты» — ядовито-оранжевой новинки этого лета. В последний момент Нодман позвонил Лерке, а та позвала подругу, зная, что Женька, хоть пить и не будет, но придет: во-первых, ее родителей все равно нет в Москве, а во-вторых, у нее свой интерес.
Допивали уже вторую бутылку портвейна. Альперович изображал хозяина дома — впрочем, с каждым стаканом все менее уверенно, — Белов уговаривал Лерку потанцевать, а Нордман возился с «Электроникой 302»: подкручивал ручку «тембр», пытаясь добиться какого-то особенного звука. Остальным на звук было наплевать: кассету все равно давно знали наизусть, и только когда доходило до припева, лениво подпевали:
Moscow, Moscowзакидаем бомбамиБудет вам ОлимпиадаХа-ха-ха-ха— Жалко, что американцы не приедут, — сказала Лерка.
— Ага, — откликнулся Альперович, — наши этому только рады: они не могут позволить свободного обмена информацией.
— Альперович, ты не на политинформации, — сказала Лера, и Андрей тут же обиделся.
Из всего класса он был самым большим антисоветчиком: регулярно слушал вой глушилок на волне «Голоса Америки», не скрывал, что его дядя пять лет назад уехал в Израиль и, выпив, намекал, что со временем последует его примеру. Все это, впрочем, не мешало ему быть постоянным победителем различных конкурсов политинформации и политической песни. С Беловым они составляли неразрывный песенный тандем: он писал слова, а Белов подбирал аккорды на гитаре. Потом все хором исполняли наспех написанную песню со сцены актового зала.