Семь минут
Шрифт:
— Возможно, но сама мысль об участии Майка в этом процессе… — Осборн опять повернулся к Барретту. — Что касается старой дружбы, то я понимаю и приветствую ее, но по собственному немалому жизненному опыту знаю, что нельзя позволять дружбе становиться всесильной. Большинство из нас отдает дань дружбе, но мы никогда не должны при этом вредить себе. Помните это, Майк. — Он взял сигару и поднес к ней столовую зажигалку. — Теперь о вашей работе в «Осборн энтерпрайсиз». Я особо подчеркнул, что вы нам нужны немедленно, но нет таких вопросов, по которым нельзя было бы достичь компромисса. Сколько вам понадобится времени… на этот ваш процесс?
— Сейчас рано об этом говорить. Может, месяц, может, немного больше.
—
Осборн встал и отодвинул стул, опять мигом превратившись в добряка. Мимолетно улыбнувшись дочери, он одарил Барретта широкой улыбкой.
— Я знаю, что могу верить в ценности, которые вы исповедуете, Майк, — сказал он. — Процесс над «Семью минутами» едва ли можно будет занести в список ваших достижений. Для вас найдутся более привлекательные и важные дела. Мой вам совет — забудьте об этом процессе. Можете сказать своему другу Сэнфорду, что пытались меня уговорить, но я был непреклонен. Можете передать, что я даже отказался обсуждать отсрочку и потребовал, чтобы вы исполнили обещание, данное вами мне раньше, чем ему. Когда вы ему все это выложите, он поймет, что вы настроены решительно, перестанет пытаться использовать вас и сделает то, что следовало сделать с самого начала: найдет какого-нибудь адвоката, который не гнушается ничем и специализируется на защите порнографии и непристойностей, человека, лишенного вашей честности и порядочности. Что касается вас, Майк, я хочу, чтобы вы заняли подобающее вам место среди настоящих людей. Надеюсь увидеть вас в добром здравии рано утром в понедельник. А теперь идите и развлекайтесь. В конце концов, вам есть что отпраздновать.
Спектакль русского балета кончился без двадцати одиннадцать. Артистов раз десять вызывали на бис, потом — обычная пробка на выезде со стоянки, привычные заторы на шоссе, и только съехав с автострады, Майк смог увеличить скорость. Сейчас, в четверть двенадцатого, он ехал в своем автомобиле с откидным верхом по Сансет-стрит.
Фей без умолку превозносила достоинства «Спящей красавицы» и мастерство труппы Большого театра. Барретт неожиданно осознал, что почти ничего не помнит. Пока шел спектакль, он лишь краем глаза смотрел на сцену. Балерины, как пушинки, парили в воздухе и выделывали пируэты, но голова Барретта была занята мрачными мыслями.
— Эта новая балерина, — болтала Фей, — ну, которая танцевала принцессу Аврору… никак не могу запомнить эти ужасные русские фамилии… Ты не помнишь ее фамилию, Майк?
— Нет.
— Кажется, я еще не видела такого прекрасного балета. В программке написано, что эта роль прославила Уланову за один вечер. По-моему, эта девушка станет еще более знаменитой. Как ты считаешь, Майк?
— Да.
— Ее танец вдохновляет, от него хочется плыть… Смотри, «Виски гоу-гоу». Может, заедем?
— Что? Куда
— Потанцевать. Ты ведь даже не слушал меня. Плохое настроение?
— Не сегодня, дорогая. Как-нибудь в другой раз.
Они въехали в Беверли-Хиллз, и Барретт вновь замолчал. Фей пожала ему руку.
— Майк, дорогой…
Он покосился на нее. Прекрасное, но встревоженное лицо Фей напоминало хрупкое фарфоровое блюдо, пересеченное трещиной.
— Майк, в чем дело? Ты будто воды в рот набрал. Что тебя тревожит? Отец? Ты из-за него расстроился?
Она очень любила Уилларда Осборна, и Майк всегда настораживался, когда разговор заходил о нем. Правда, у Майка не было причин грешить на Уилларда Осборна, тот всегда хорошо относился к нему, но в глубине души Майк Барретт всегда считал Осборна отцом невесты и своим покровителем в служебных делах. Другие черты Осборна, так сказать, на человеческом уровне, Майк познавал через поведение его дочери. Порой, правда, очень редко, его удивлял не Осборн, а Фей. Тогда они сливались для него воедино, и ему трудно было их разделить. В тех редких случаях, когда Фей чем-то злила его, он не знал, по чьему почину она это делает, и вел себя осторожно.
Сегодня Майк весь вечер думал об Осборне, и его раздражение не уменьшалось. Ему хотелось выговориться, выкинуть Осборна из головы, и хотелось сделать это сейчас. Он решил говорить честно, но осмотрительно. В конце концов, они с Фей любят друг друга, хотя между ними еще не было близости. Близость для Барретта означала нечто большее, чем просто слияние тел.
— Из-за отца? — повторила Фей. — Ты о нем думаешь?
— Наверное, — ответил Барретт. — Видимо, я думал над тем, что он сказал после ужина, а это в свою очередь вызвало другие мысли. Так что, скорее всего, это не только из-за твоего отца.
— А что ты думал об отце?
— Я не ожидал от него ультиматума. Когда я рассказывал о своих затруднениях, о дружбе с Филом, то думал, что он поймет меня, но он не понял или не захотел понимать.
— Ты несправедлив, Майк. Я же присутствовала при разговоре. Несмотря на отрицательное отношение к книге и процессу, на тревогу из-за Джерри Гриффита, он с пониманием отнесся к твоей проблеме и был готов изменить свои условия, немного уступить. Ты нравишься ему, и он хочет, чтобы ты добился подобающего тебе успеха в жизни. Майк, он же спросил, сколько времени тебе нужно на процесс.
— Вот именно, и я о том же, — согласился Барретт. — Он был готов дать мне время, которого, по его мнению, вполне должно хватить. Если бы процесс касался какого-нибудь другого дела, уверен, он бы проявил большую гибкость. Единственная причина, по которой он поставил предел своему великодушию, мое намерение защитить в суде продавца «Семи минут». Он сделал благородный жест, но обставил его такими невозможными условиями, что все потеряло смысл. Он прекрасно знает, что невозможно подготовиться к судебному процессу и провести его за несколько дней или недель. Он знает, что мне понадобится не меньше месяца. Когда я попросил месяц, он отказал. Почему? Если я ему на самом деле так необходим в понедельник, чтобы уже через неделю вести в Чикаго переговоры, он бы не согласился ни на какие отсрочки вообще. Но мы с ним оба прекрасно знаем, что невозможно сделать человека вице-президентом только ради одной сделки. Если человек и впрямь ценен, его ценность сохраняется много лет, и нужно смотреть в будущее. Поэтому я и говорю, что, если бы попросил у него время на помощь другу в каком-нибудь гражданском деле, связанном с налогами или корпоративным правом, таким, чтобы речь шла о голом предпринимательстве, он бы не отказал. Ему не понравилось содержание дела, в которое я впутался. Поэтому он постарался сделать невозможным мое участие в этом процессе, если, конечно, я не намерен отказаться от его предложения.