Семигорье
Шрифт:
Лесник деликатно кашлянул, понимающе промолчал.
— Поели бы на дорожку! — предложила Елена Васильевна, когда Алёшка выбежал в кухню уже в сапогах и с ружьём.
— Благодарствуем! — с достоинством отказался лесник, — мы что-ничто и в лесу сообразим. У нас в лесу, как в дому, — не пусто. Верно я говорю? — он подмигнул Алёшке.
Действительно, в лесу Красношеин был как дома: рассказывал, показывал, будто товары перед Алёшкой раскидывал.
— Здесь рябцов много, — говорил он, кивая на поблёскивающий бочагами
— Нет, не пьёт.
— Больной, что ли?
— Да нет… Глупость, говорит, всё это. Преступная трата здоровья, времени.
— Н-да… Заучил! — Лесник хитровато смотрел на Алёшку, в непонятной радости потирал свою крепкую шею. — Соломоны!.. А что, Алексей, говорят, батька твой в Москве большим человеком был?
— Что-то не замечал! — Алёшка улыбался, его забавляла тяжеловатая хитрость лесника.
— А сюда по своей воле прибыли?
— Разумеется!
— Убей — не пойму, что за интерес у твоего батьки до наших горушек!
— Здесь же Волга! Места для отца родные. Дед тут похоронен.
— Вот оно что! — удивился лесник, на это раз, кажется, искренне. — А матушка у вас, скажу я тебе, человек! Не обращайте, говорит, внимания на беспорядок. Это мне-то?! Видна столица!..
На старой вырубке лесник остановился.
— Во, здесь — черныши, — сказал он. — Стадион их тут. Играются. Вишь, гладь какая? Ни пня, ни валежины. И зелень будто стрижена… Та вон берёза и эти вот ёлки — трибуны… С них тетёрки наблюдают, как петухи друг друга щиплют! Заводят петухов, как бабы нашего брата!
Он неожиданно хохотнул, Алёшка стыдливо отвёл глаза.
— Сами-то вы охотитесь? — спросил Алёшка.
Лесник не успел ответить. В бору тягуче треснуло. Перекрывая ветровой шум, где-то глухо пало дерево.
— Я службу несу! — строго сказал Красношеин. Он медленно стащил с плеча ружьё и замер, выслушивая необычный звук. Его лицо ещё больше заострилось у подбородка, глаза щурились, большое ухо от напряжения шевелилось. — Это не повал. Это порубщик! — с какой-то зловещей радостью проговорил он. — Пошли.
Два мужика топорами споро отюкивали сучья у распластанной сосны. Рядом обмахиваясь хвостом, стояла лошадь, впряжённая в передок. Задок был уже отведён и подтащен к сосне. Мужики торопились.
Красношеин приложил палец к губам, поставил Алёшку за дерево. Он ждал и не мешал порубщикам работать. Мужики пилой замерили и быстро отпилили два кряжа, вырубленными тут же берёзовыми слегами с кряком и сдержанным уханьем накатили на дроги. Когда молодой мужик верёвкой перехватил и туго всё затянул, а мужик постарше и посолиднее перекрестился и взял под уздцы
— Бог в помощь, работнички! — сказал он весело и, не торопясь, как хозяин в своём доме, пошёл к возу.
Молодой, как стоял, так и сел, прямо на обод колеса. Второй отшвырнул узду, в сердцах посулил чьей-то матери чёрта.
— Ну-с, приземляйтесь, работники. Обговорим, — сказал Красношеин. Он присел на корни, спиной к стволу, размашистым движением перекинул командирскую планшетку себе на колено. — Билетик на порубку при вас?..
Мужик, тот, что посолиднее, долго и неумело крутил папиросу, языком зализывал край газеты, взглядом незаметно прощупывая Алёшку.
— Дело-то оно такое, Леонид Иванович. До конторы не добраться было. Сам знаешь, время летнее. Одно ухватишь, другое горит. А тут ворота завалились… Вот мы с Митюхой и подались. Всего делов-то: пара стояков. С раскрытой двориной в зиму не пойдёшь…
— Совершенно справедливо. Мне только билетик на порубку и… — Красношеин пальцем постучал по планшетке.
Мужик, прищурив левый глаз, закурил от спички, правым глазом опять примерился к Алёшке.
— Как тебе сказать?.. Давеча я с лесничим говорил. Он вроде бы согласный был. Посулил написать. Опять же время горячее…
Красношеин откинул крышку планшетки, достал бумагу, огрызок карандаша. Порубщик настороженно покосился на бумагу.
— Ты что это писать удумал?.. — спросил он.
— Протокол.
— Какой такой протокол? — он зашёл к леснику с одной стороны, потом с другой. — Спрячь бумагу. От греха спрячь…
— Не могу, Севастьяныч. Закон!.. — Красношеин, локтем прижав к планшету бумагу, медленно чинил ножом карандаш. Порубщик, будто заворожённый, глядел, как у карандаша острится чёрное грифельное жало.
— Ты погоди! Ты погляди, — он говорил и толкал Красношеина в плечо. — Кабы я посаженное губил. Эвон деревьев-то сколько!.. А ты одну лесину в документ пишешь! Спрячь бумагу, не греши…
Красношеин положил в карман нож, не торопясь стал писать.
— Иди-ка, Севастьяныч, подпиши протокол, — позвал он. Мужик затравленно поглядел на лесника, отшвырнул не докуренную папиросу.
— Не обучен писать! — сказал он глухо и пошёл к лошади.
Красношеин поднялся, не спеша подошёл к брошенному окурку, каблуком втоптал в землю.
— Это во-первых, — сказал он спокойно. — Огонь бросать в лесу — покушаться на народное добро. Можно и под суд попасть. Во-вторых, брёвна придётся свалить.
Мужик качнулся, будто его толкнули.
— Как это свалить?! — сказал он оторопело. — Ты же в бумаге всё описал! Всё одно платить… Отдай лесину-то!
Он склонился с протянутой рукой, будто просил о милости.
Алёшка увидел протянутую, запачканную смолой и землёй руку, и сердце его сдавила жалость.
Он подошёл к Красношеину.