Семирамида
Шрифт:
«Сын Томского жителя Ивана Момотова, ещё отрок, Василий в течение трёх месяцев так страдал «от мученья бесовского», что лишился ума, памяти и всей телесной крепости, не был в состоянии ни двигаться, ни владеть своими членами и лежал совершенно расслабленный. Сколько ни призывал отец врачей к сыну, ни один из них не помог больному в этих его муках, пока, наконец, не посетил страдающего чудесный помощник — Святитель Николай. Лежал однажды этот отрок полуживой от болезни, и вот явился ему наяву муж благолепный, в архиерейской одежде, с белой сияющей бородой, подошёл к постели больного и сказал ему: «встань». — «Не могу, господи мой, встать, отвечал отрок, потому что совершенно не имею крепости телесной.» Тогда старец взял его за руку и поднял, говоря: «Мною, рабом Своим, повелевает
— Наверное, это очень важная книга, но у меня сейчас нет сил читать дальше, — сказала она, закончив чтение…
Они с монахиней часто вместе ездили в Иверский монастырь. Семирамида не раз пыталась бросить пить, обращалась и к экстрасенсам, теперь же решила молиться.
Однажды на службе в Иверском монастыре она закрыла глаза и оказалась на каком-то пустыре. Вокруг было все бело; она что-то кому-то говорила, просила обо всех родных. Потом открыла глаза — вокруг опять служба, все поют, молятся… То, что случилось на службе, беспокоило ассирийку, и она решила рассказать об этом своему верующему другу. Но тот, хотя читал духовную литературу, не знал о том, что такое алкогольные психозы.
— Это Матерь Божия допустила тебя рассказать Ей о том, что гнетёт твою душу, — сказал он.
— А как рассказать?
— Если не знаешь молитв, то говори своими словами то, что хочешь сказать, о чем хочешь попросить. Это и есть сердечная молитва. Она идёт от сердца, а не от разума. Если ты будешь верить, что тебе помогут, то тебе обязательно помогут, а если не верить, то лучше и не начинать просить. По вере и даётся…
Это был период, в который она или пила, или молилась… Днём пила кофе с коньяком, а ночью садилась на постели и своими словами обращалась ко всем, о ком рассказывали ей монахиня и продавец часов, а потом и к умершим родственникам, чтобы и они ей помогли…
Однажды на рынке Семирамида случайно заметила Карине. Обида на подругу, которая её предала, тут же пронзила все её существо. Ассирийка залпом выпила чашку кофе с коньяком, в которой коньяка было в три раза больше, чем кофе, и пронзительно закричала:
— Ах ты, лживая ослица с сердцем крысы! Как носит тебя земля, отродье змеи!
Карине вздрогнула, присмотрелась и, узнав свою бывшую подругу, с деланой любезностью сказала:
— Семирамида, что с тобой, дорогая? Я чуть было не подумала, что это какая-то котиха здесь кричит!
— Котиха? Ах ты падаль! Да, выпила я немного кофе с коньяком! — закричала ассирийка, которая выпила в этот день в общей сложности уже почти бутылку коньяка и чашку кофе, но считавшая, что она не пьяница, потому что пьёт кофе, в который просто добавляет немного коньяка, чтобы укрепить силы.
— Да, время оказалось жестоко к тебе, — с притворной грустью сказала Карине, с удовольствием отметив про себя, что она-то сохранилась очень даже ничего.
— Сейчас я к тебе окажусь жестокой, — злобно сказала Семирамида, глаза которой налились кровью.
Армянка не на шутку испугалась. Но тут подоспел продавец часов, он всегда умел успокоить ассирийку, и Карине удалось уйти.
— Зачем ты меня остановил? — горько спросила своего друга больная женщина.
— А что изменилось бы,
— Наверное, ты прав, — горько сказала несчастная, силы у которой сразу ушли. — Ничего нельзя вернуть, все пропало…
— А вот так нельзя думать! Проси у Бога, Он поможет тебе!
— Поможет… — беззвучно прошептала ассирийка. Глаза её закрылись, и она едва слышно прошептала: — Это вряд ли… Ненавижу её! Будь она проклята!
— А вот так нельзя говорить! — по-доброму, но твёрдо поправил её друг.
— У тебя что ни возьми — это нельзя, то нельзя, — горько усмехнулась женщина. — Почему?
— Проклятие нечестивого возвращается на его главу, так сказано в Библии!
— Так я нечестивая?! — начала было заводиться торговка, но почему-то на продавца часов злиться у неё не получалось. И уже спокойно сказала: — Ну, нечестивая, а дальше что?
— А дальше то, что ты это проклятие обращаешь на себя и своих детей. Это тебе нужно?
— Я и так уже проклятая… И бедные мои девочки тоже… А про мальчиков и говорить не хочу… Ты рассказывал, что нельзя воздавать злом за зло. Почему?
— Дело в том, что тот, кто совершает зло, несёт себе наказание уже в самом этом поступке. Перестав жить по законам Бога, он начинает жить по законам мира зла. А это жестокий и страшный мир, попасть в который — нет ничего хуже. И чем больше совершает зла человек, тем больше страданий и скорбей ему придётся перенести самому; владыки мира тьмы проследят, чтобы за все плохое, совершённое им, он полностью расплатился. А тот, кто воздаёт злом за зло, и сам начинает жить по законам этого мира. Нужно уметь отдать суд Богу…
— В надежде, что Он покарает так, что самому бы обиженному и в голову не пришло? — хитро спросила ассирийка.
— Бог никого не карает. Он просто перестаёт иногда некоторых защищать!
— Ладно, — вдруг спокойно сказала женщина. — Я представила, что мне хотелось бы сделать с Карине за то, что она не дала мне тогда соединиться с Тиграном; так если ты говоришь, что ей предстоит нечто худшее этого, то мне её просто жалко!
И она горько рассмеялась.
…Младшая дочь Семирамиды сумела вырваться из кошмара, в котором жила семья, вышла замуж и уехала к мужу, а старшая так и осталась с матерью, хотя многие к ней сватались. Семирамида не вмешивалась в жизнь дочерей. Так она поступала не потому, что ей было не до них, но она боялась обид с их стороны, если её советы окажутся неверными. Старшая была так психологически зависима от неё, что не было необходимости ей что-то ещё говорить, а младшая — настолько независима, что было ясно: что бы ей ни говорили, она поступит по-своему. Она любила мать, но воспользовалась первой же возможностью жить отдельно от неё.
Болезнь как надежда
Однажды, когда Семирамида шла из монастыря после вечерней службы, увидела в небе трёх мужчин с бородами. Они были такими большими, что женщина со страху отвела глаза, а когда посмотрела опять, их уже не было.
Иногда ей удавалось долго не пить. Первый день всегда был очень тяжёлым. Она не могла встать, её выворачивало наизнанку, сердце стучало как сумасшедшее, простреливало под плечом, голова разрывалась, в глазах плавали тёмные круги, все тело трясло, а руки — так, что невозможно было удержать даже чашку с водой… К ночи приходил страх, а вместе с ним и бессонница. Иногда она слышала какие-то звуки, перед глазами возникали образы, но все это было таким расплывчатым, что женщина не обращала на этом внимания. Единственным желанием было дожить поскорее до утра — уйти из этого дома туда, где люди, да, на рынок, где людей много… И намного раньше, чем этого требовали интересы торговли, Семирамида шла на рынок, в течение дня ей удавалось немного отвлечься, и к вечеру она с трудом приходила в себя. Через неделю ей казалось, что вот теперь можно и никогда не пить; в её голове появлялись фантазии, как же она заживёт, если выпивки в её жизни больше не будет. Но потом, обычно не позднее, чем ещё через неделю, приходила мысль, что рюмку-то можно, и все начиналось по новой…