Семья
Шрифт:
– Как тебя зовут? – спросила мать.
– Игорь.
– А фамилия?
Мальчик помолчал, потом сказал:
– Не знаю. Нету у меня фамилии.
– Где твои родители?
– Не знаю. Померли.
– Где они жили? В каком городе?
Мальчик уклончиво поглядел в сторону, стараясь избежать глаз Матери. Помолчал и сказал:
– Не знаю. Не помню.
– С кем ты живешь?
– С ними.
– С кем это «с ними»?
– Разный народ. Приятели.
Она смотрела на него с материнскою теплою
– Сядь, посиди. Может быть, долго придется ждать приятеля. – И она подвинула ему коврик. Мальчик сел. Собака, как бы оберегая его, подошла ближе и остановилась у его ног. Она двигалась на трех ногах; четвертая, очевидно давно когда-то перебитая, бесполезно болталась.
Мать вошла в дом. Она стояла в кухне в нерешимости. Потом взяла котлету, принадлежавшую миссис Парриш, разрезала ее вдоль, положила между двумя ломтями хлеба и завернула все в бумажную салфетку. Она вышла опять на крыльцо и отдала котлету Игорю. От запаха мяса по телу собаки прошла дрожь, и она тихонько заскулила. Игорь положил сверток за пазуху.
– Съешь сейчас, – сказала Мать.
– Я лучше съем потом.
– Когда?
– Потом.
Собака, аристократ дома №11, появилась из двора и подошла к группе. По мере ее приближения хромая гостья становилась все меньше и меньше. Поза этой собачки выражала униженное смирение, мольбу о пощаде, как будто бы она понимала, что самый факт ее существования являлся оскорблением для высших собачьих пород. Аристократ же, бросив презрительный взгляд на пришельцев, издал» один только звук, похожий на хрюканье, – и ушел.
Мать все смотрела на мальчика. Очевидно, он был один из миллиона «беспризорников» и обречен на гибель. Она старалась по его внешнему облику угадать, к какому классу прежнего русского общества принадлежала его семья. Ему было не больше 11 лет. Форма его головы, рук, легкость строения всего его маленького тела обличали породу. Из лохмотьев и грязи выступал образ изящного, стройного мальчика. Чей это сын? Был ли он только еще бродяга, или уже преступник, или начинающий наркоман? И Мать с горькой радостью подумала: «Хорошо, что Дима едет в Англию». Она все возвращалась к повторению этих слов, как бы желая убедить себя и оправдать.
– Они тебя не обижают? – тихо спросила она Игоря.
– Кто?
Те люди, с кем ты живешь. Нет, не обижают. – Не наказывают? Не бьют?
– Кто не бьет?
– Люди, с кем ты живешь.
Тут Игорь повернул голову и посмотрел – в первый раз – ей прямо в глаза. Несколько мгновений под этим взглядом она чувствовала какое-то смущение. Это был странный взгляд. Серые глаза глядели как-то необыкновенно спокойно, чуть насмешливо. Взгляд был светящийся, но не ласковый. Как бы кто-то другой посмотрел на нее из этих глаз и произнес упрек и
– Нет, не бьют. Они бродяги. Мы не обижаем никого.
«И я виновата, – подумала Мать. – Кто даст Богу ответ за этих детей? Мы все виноваты». Вслух она спросила:
– Так тебе нравится с ними жить?
Он долго молчал, прежде чем тихо ответить:
– Мне больше негде жить.
– Хочешь жить с нами? Мы тоже бедные. Мы тебя не будем обижать. Я обещаю.
Мальчик опять осветил ее неласковым взглядом.
– Нет.
– Почему? Тебе станет легче жить, удобнее.
– Вы чужие.
– Нет, мы тебе не чужие: тоже русские и тоже бедные.
– Я уже привык там. Я сделался ихний.
– А ты подумай. И к нам привыкнешь, будешь наш. И у нас тоже есть мальчик. Есть и собака. Есть ванна, теплая вода. Кушаем, пьем чай. Будем тебя учить. Мы ходим в церковь, читаем книги, разговариваем долго по вечерам. Мы – семья, ты понимаешь?
Мальчик отвернул голову и молчал.
– Не будешь сильно голодным. Обстираем тебя, приоденем. Будешь ходить чистый, не будет грязи.
– Грязь – что? – вдруг быстро сказал мальчик: – Грязь – ничего. От нее не больно.
Петя и взрослый бродяга вышли из дома. Они прощались, о чем-то шепчась. Мать сказала бродяге:
– Оставь-ка мальчика у нас. Я его возьму в нашу семью.
Бродяга вздрогнул от неожиданности. Он осторожно и подозрительно скользнул своим глазом сначала по мальчику, потом по Матери и сказал:
– Ему тут неподходяще. Да и в нашем деле нужен мальчик. Хочешь остаться? – внезапно сказал он тоном, который хлестнул, как бич.
– Не хочу.
– Ну, так пошли!
И пришельцы удалились в том же порядке: сначала шел взрослый, за ним ребенок, за ним хромала жалкая собачка.
Петя стоял молча, но, видимо, очень взволнованный. Он взял руку Матери, поцеловал ее, и они вместе вошли в дом. В столовой он закрыл дверь, огляделся и потом сказал тихо:
– Я скоро ухожу с ними в Россию.
– О Боже! – Сердце у ней как будто бы оторвалось и упало, она всплеснула руками: – О Боже! О Петя! Уходишь с ним?
– Не только с ним. Всех их будет человек десять.
– Нет, я не могу… я не могу… – Она начала страшно дрожать всем телом, повторяя: – Не могу… это невозможно… не перенести…
Он взял ее руки, крепко сжал их, как бы желая передать ей что-то из своей силы, чтоб она так не дрожала.
– Тетя, вы согласились. Помните наш разговор? Тетя, дорогая, представляется такой удобный случай…
Эти слова «удобный случай» подняли горечь в ее сердце: «До чего дожили! – думала она. – И это уже удобный случай для Пети!»
– Куда же ты пойдешь? В какой город?
– Этого нельзя решать отсюда. Иду в Россию. Бессильно она опустилась на диван, бывший когда-то Бабушкиной постелью.