Сент Ив
Шрифт:
Я поднял стакан вина и поглядел его на свет — пускай хозяин видит, что рука моя не дрожит.
— Да, — согласился я, — наверно, вы правы.
— У вас, конечно, имеются бумаги, какое-нибудь свидетельство, что карета эта ваша? — спросил хозяин гостиницы.
— Вот счет с печатью и подписью, — отвечал я и перебросил ему через стол бумагу.
— И это все? — спросил он, взглянув на счет.
— Довольно и этого, — сказал я. — Здесь сказано, где я купил вещь и сколько за нее заплатил.
— Право, не знаю, — сказал хозяин. — Обыкновенно требуется бумага, удостоверяющая личность.
— Личность
— Нет, зачем же: вашу личность, — отвечал он.
— Вы забываетесь, любезный, — сказал я. — Документы, устанавливающие мое право на поместье, хранятся вот в этой кожаной сумке, но неужто вы думаете, что я позволю вам их смотреть?
— Видите ли, эта ваша бумага подтверждает, что некий мистер Рейморни заплатил за некий экипаж семьдесят фунтов, — сказал хозяин. — Что же, прекрасно! Ну, а кто мне докажет, что вы и есть мистер Рейморни?
— Почтеннейший! — воскликнул я.
— К вашим услугам, — сказал он. — Всей душой. Это дела не меняет. Я, может, и почтеннейший, а может, и навязчивый и дерзкий, ежели вам так желательно… ну, а вы-то кто? Я слыхал, что у вас два имени; слыхал, что вы похищаете молодых девиц и что вас приветствуют как француза, это ли не диво? И повторяю, покажу хоть под присягой: когда форейтор давеча принялся про вас всякое рассказывать, у вас прямо поджилки тряслись. Коротко сказать, сэр, может, вы и порядочный господин, да я-то слишком мало вас знаю, а потому желаю поглядеть ваш документ, а не то пожалуйте к судье. Так что выбирайте: со мной вам объясняться невместно, так уж судья-то вам, надо полагать, ровня.
— Л-лю-безный, — произнес я, заикаясь; я с трудом обрел дар речи, но еще не пришел в себя. — Ваши требования весьма странны и грубы. Что же, у вас в Уэстморленде это в обычае — оскорблять благородных людей?
— Смотря кого, — отвечал он. — Ежели есть подозрение, что человек — шпион, так в обычае, и обычай этот не так уж и плох. Э, — нет! — крикнул он, заметив, что у меня дернулась рука. — Обе руки на стол, господин хороший! Мне дырки от пуль в стенках без надобности.
— Право, сэр, вы ко мне на редкость несправедливы! — сказал я, уже вполне овладев собой. — Вы же видите, я само спокойствие; надеюсь, вы не примете за обиду, ежели я налью себе еще вина?
Я занял эту позицию просто из отчаяния. У меня не было никакого плана, никаких Надежд. Я собирался потянуть еще немного и сдаться, ничего другого мне не оставалось. Но уж торопиться-то я, во всяком случае, не желал.
— Так, стало быть, вы не согласны? — спросил он.
— Вы имеете в виду ваше деликатное предложение? — отозвался я. — Стало быть, как вы изволили выразиться, почтеннейший, я не согласен. Разумеется, я не стану показывать вам свои бумаги, и, разумеется, я не желаю вставать из-за стола и плестись к вашим судьям. Я слишком дорожу своим пищеварением и слишком мало интересуюсь мировыми судьями.
Он перегнулся через стол, поглядел на меня в упор и протянул руку к шнуру от звонка.
— Послушайте, приятель, — заявил он, — видите этот шнур? Так знайте же, что внизу ждет мальчишка: только я дерну — и он по первому же звонку побежит за полицейским.
— Вот как? —
Он по-прежнему молча изучал мое лицо, рука его по-прежнему сжимала шнур, а глаза буквально впились в мои глаза. То была решающая минута. Мне казалось, что под его взглядом лицо мое слиняло, выражение изменилось, улыбка (ибо вначале я улыбался) обернулась гримасой мученика, пытаемого на дыбе. Притом меня терзали сомнения. Человек ни в чем не повинный уже давно положил бы конец всем этим дерзостям, а раз я терплю, я тем самым подписываю и скрепляю печатью свое признание; силам моим пришел конец.
— Вы не возражаете, ежели я засуну руки в карманы панталон? — спросил я. — Прошу прощения, что я заговорил об этом, но всего минуту назад вы изволили очень уж взволноваться.
Голос мой звучал не совсем так, как мне хотелось бы, но вполне сносно. Сам я слышал, как он дрожит, но содержатель гостиницы, по всей видимости, не мог этого заметить. Он отворотился и перевел дух, и можете не сомневаться, что я мигом последовал его примеру.
— Что ж, вы по крайней мере не робкого десятка, а я таких люблю, — сказал он. — Кто бы вы там ни были, а я обойдусь с вами по чести. Возьму у вас карету за сто фунтов, и обед сюда же войдет.
— Как вы сказали? — воскликнул я, пораженный этой загадочной речью.
— Вы заплатите мне сто фунтов, — разъяснил он, — а я избавлю вас от кареты. Это ведь лишь немногим больше, чем она стоит, — прибавил он, ухмыляясь, — и сами знаете, вам надо поскорей сбыть ее с рук.
Кажется, я уже давно так не веселился, как услыхав это наглое предложение. Оно и вправду было на
редкость забавно, хотя ничуть не соблазнительно. Однако же я крайне ему обрадовался, ибо оно давало мне случай посмеяться. И уж посмеялся я всласть, покуда по щекам у меня не потекли слезы; немного поуспокоясь, я взглядывал в лицо своему собеседнику — и меня одолевал новый приступ смеха.
— Ай, шутник, да вы ж меня уморите! — воскликнул я наконец, утирая слезы.
Содержатель гостиницы окончательно растерялся; он не знал, куда девать глаза, что сказать; впервые он заподозрил, что принял меня не за того.
— Вы, видать, любитель посмеяться, сэр, — вымолвил он наконец.
— О, да! Я известный оригинал, — отвечал я и снова расхохотался. Вскорости, совсем переменив тон, он предложил мне двадцать фунтов; я
запросил двадцать пять, но кончил тем, что согласился на двадцать: по правде сказать, я рад был получить за эту карету хоть что-нибудь и торговался не ради денег, но единственно для того, чтобы любой ценой обеспечить себе безопасное отступление. Ибо хотя военные действия и были приостановлены, но в любую минуту могли начаться вновь: собеседник мой все полон был подозрительности, я читал это в его хмуром взгляде, вновь и вновь на меня устремлявшемся.