Сентябрь
Шрифт:
— Кто же, как не Казик, должен это знать?
— Конечно! Но представь себе, что из Юраты я с ним чаще разговаривала, чем здесь. По крайней мере каждый вечер он звонил по телефону. А приехав, я его видела всего пять минут — сразу же умчался. Послушай, насчет войны — это серьезно?
— Да, — ответила Гейсс с суровой, даже грозной миной.
— Что ты говоришь? Наверняка? И никакой надежды?
— Никакой.
— Не может быть! Откуда ты знаешь? Нет, не верю, на взморье все такие беззаботные…
— Дорогая моя, если я говорю, значит, это так.
Скарлетт непременно захотела узнать, из каких именно источников. Ей это было важно не столько для того, чтобы проверить достоверность этих сведений, сколько для того, чтобы как-то заявить о своем общественном положении; жена чуть ли не премьера по меньшей мере должна иметь доступ к тем же источникам государственных тайн, что и эта писака. Но Гейсс уперлась — и ни слова! Разговор становился весьма натянутым, и тут Гейсс допустила большую бестактность:
— Во всяком случае, не от твоего Казика. Была у него вместе с Нелли Фирст. Необыкновенная женщина, не правда ли? — Скарлетт, нахмурив брови, молчала. — Казик о политике и говорить не хотел, все только об искусстве и театре… А с Фирст глаз не спускал.
На этом они и простились. Жена Бурды двинулась быстрым шагом. Как большое, хищное животное, она заранее оскалила зубы — жертва была уже намечена… Гейсс зловеще усмехнулась и побежала строчить очередную статью.
13
— Геновефа Кравчик? — повторил господин в очках и вопросительно взглянул на полицейского. Тот пожал плечами. Господин в темном костюме зашевелился в кресле.
— С ее мужем не все в порядке…
— Ах, это та? — Полицейский взглянул в блокнот. — Забастовка у Бабинского и Гелерта, так-так, Игнаций Кравчик… гм…
— Ну, что там? — с раздражением сказал господин в очках.
— Ничего особенного, только он больной, парализованный. После забастовки…
— Коммунист?
— Отчасти… Как и все они.
— Кравчик — баба горластая. Я как-то послал за квартирной платой, так она столько наговорила… Чуть кипятком не обварила. — Господин в темном костюме с видом мученика поднял глаза. — Работы, мол, не дают, все время плати да плати…
— За такие вещи судят, — заметил полицейский. — Надеюсь, вы возбудили против нее дело?
— Где там! Сам виноват, напустил бедноты в дом, одну засудишь, другие все окна у меня выбьют…
— Ну ладно! — оборвал его излияния господин в очках. — Итак, запишем: Геновефа Кравчик…
Господин в черном костюме с сожалением вздохнул, а господин в очках тут же прочел ему чуть ли не политическую лекцию:
— Сами говорите, что такая, как все. Подумаешь, какое дело — на крыше дежурить. На той крыше, не дай бог, может, придется пожар тушить, на смерть себя выставлять. Она вашу собственность защищать будет, а вы вздыхаете.
Геня не знала, что только вмешательство господина в очках дало ей возможность войти в дружину противовоздушной обороны их дома. Впрочем, не стала бы горевать, если бы и запретили. Она и в самом деле была горластая баба и на этот запрет не обратила бы даже внимания. Дома у нее свое, куда большее горе…
Вот уже полтора года, как Игнаций лежит в постели после забастовки. Его схватили вместе с другими пикетчиками и так сильно избили в комиссариате, что хотя как будто ничего и не сломали, но ни правой рукой, ни ногой он пошевелить не мог. Доктор из страхового общества, которого спустя две недели удалось затащить в дом, объявил, что у Игнация паралич правой стороны тела.
— Функциональный! — добавил он, как будто это могло их утешить.
— А это пройдет?
Доктор только руками развел:
— Может, и пройдет. Если б электротерапия…
— А сколько это стоит? — настаивала Геня.
Бросив взгляд на их комнату, доктор не захотел даже назвать сумму.
— Иногда бывает, и так проходит…
По совету заводских товарищей Кравчик пошла к другому врачу. Тот сказал, что электролечение иногда помогает, но редко, а стоит очень дорого.
— Страхование… — улыбнулся он.
Пока Казик был дома, она пыталась заработать на лечение стиркой белья. Но в марте сына взяли в армию, и тех нескольких злотых, которые он приносил из мастерской по ремонту велосипедов, не стало. Теперь не хватало даже на картофель, поэтому деньги, заработанные стиркой, шли не на докторские причуды, а на то, чтобы кое-как свести концы с концами.
Игнаций лежал и смотрел в потолок. Читал книжки, которые приносили соседи, но очень немного — быстро уставал. Пустоту своего существования заполнял думами — думать он мог сколько угодно. Думал и слушал, что говорят. Горевал и радовался вместе с соседями. Почти каждый вечер приходила к ним соседка Драпалова.
— Мой снова напился! У Енчмыков дети заболели корью, все трое… Стасика Нарембского, ну, того, что арестовали за забастовку, выпустили из тюрьмы, отсидел срок. Теперь им будет полегче, Стасик парень с головой. Витека выгнали с работы. У них сокращение. Дочка Михаляков пошла по дурному пути, недоглядели, им все некогда, все ссорятся… Нарембского снова забрали, на этот раз отправили в концлагерь, в Березу…
Такова была жизнь: десять огорчений, одна радость, и та недолгая.
Когда начали создавать дружины противовоздушной обороны, Игнаций почувствовал себя еще хуже. Измотавшейся Гене и так было трудно с мужем-инвалидом, а теперь стало, совсем невмоготу. Его не только надо было кормить, за ним надо было ухаживать, как за малым ребенком…
Из подвалов выгребали гнилую солому, остатки угля, разный мусор. Готовились укрытия и убежища. Что же будет с ним, с Игнацием? Кто его потащит в подвал? Он и так словно камень на шее у Гени, а теперь эта ноша для нее стала вдвое тяжелее.