Сентябрь
Шрифт:
В наступившей внезапно тишине слышится крик комиссара:
— Кто, кто это сказал?
Молчание. На краю траншеи столпились чиновники. На лицах недоумение.
— Кто это сказал?! — продолжает бушевать комиссар и бежит туда, откуда донеслись голоса.
— Вот этого берите! — кричит он, тыча пальцем в детину с орлиным носом. Подбегают полицейские.
— Да вы что? — Детина недоуменно развел руками. — Пошли вы…
— Забирайте его, забирайте! — подгонял комиссар своих подчиненных.
— Что за шум? — Человек в черном жилете вышел вперед и заслонил собой детину. —
К комиссару подошел старичок в очках.
— Извините, пожалуйста, но все с таким воодушевлением…
Комиссар оглядывается, ища глазами Кебыся. Тот мгновенно понял, чего хочет он него комиссар.
— Граждане! — обратился он к толпе. — Это недоразумение! Тут слишком мало места для всех, а рядом большой ров, еще не начатая траншея — всего в двух кварталах отсюда.
— Ну и ступайте туда, раз это близко! — крикнул кто-то в ответ.
— Та траншея для нас слишком велика… Мы не справимся…
— Сказки все это!
— Да нет же, граждане. Даю слово!
— Сказки, ложь, надувательство! Как всегда!
— Граждане, мы тут ссоримся, а там работа стоит. Гитлеру как раз на руку, чтоб мы ссорились и работа не двигалась с места… Очень прошу вас, комиссар погорячился, но теперь все в порядке.
Люди один за другим вылезают из рва, забирают лопаты, рубашки, пиджаки и идут в указанном направлении. Детина с орлиным носом, наверное, пригнулся: в кучке самых яростных крикунов его не видно. Во рву остались только женщины.
— Может, пусть остаются? — наклонился Кебысь к комиссару. — Нам одним, пожалуй, не справиться… Вы ведь баб не боитесь?
Комиссар, ища глазами детину, нетерпеливо кивнул:
— Давайте.
Жалуясь на неразбериху, женщины остаются. Служащие, сняв пиджаки, прыгают в траншею, рассыльные в потрепанной форме принимаются раздавать лопаты. Едва начали копать, послышался какой-то шум. Комиссар помчался на мостовую. Кебысь заметался по скверику. Полицейские на всякий случай вытянулись по команде «смирно».
Но весь этот переполох оказался напрасным. К скверику подъехали две автомашины и, затормозив, выпустили облако голубоватого вонючего дыма. Из первой выскочили двое в черных очках, за ними третий, с укрепленным на треножнике ящиком, похожим на фотоаппарат, только побольше. Из второй автомашины тоже вылезли трое мужчин с болтающимися на пестрых летних рубашках блестящими «лейками».
— Пресса! — бросают они небрежно комиссару.
— Кто здесь старший? — задев комиссара локтем, спросил самый высокий из них. — Вы начальник? Или тот лысый? Пан начальник, разрешите… Я — Кунстман, из кинохроники «Пата». Мы должны, так сказать, наметить эскиз сценария. Вы тут роете? Почему не по прямой линии?
— Правила противовоздушной обороны…
— Ох, уж эти мне правила. Сколько вас человек?
— Из конторы — тридцать семь. Четверо отсутствуют.
— Это же насмешка! Приедет вице-министр, пресса, кино, радио, а вы…
— Есть представители… гм… общественности… домохозяйки…
— Домохозяйки! Вы думаете, что эти торговки получатся в моей хронике? Да от их задов у меня объектив лопнет. Ха-ха-ха! — Кунстман отрывисто, но сочно рассмеялся. — Да что с вами говорить?
— Но почему же? Работа оборонная…
— Оборонная! Вы надеетесь, что именно в этой ямке Гитлер сломает себе ноги? Ха-ха! Выкопаете настоящую траншею, министр приедет, его из этой ямы не увидишь, а мне что тогда со своим аппаратом делать? Прекратить работу! Обождать! — крикнул он на весь скверик. — Давайте, начальник, расставляйте своих людей — одних под липой, других влево, у той скамейки, остальные останутся здесь, только, пожалуйста, не сомкнутыми рядами, а, так сказать, в художественном беспорядке. Давайте сюда ребятишек, они всегда хорошо смотрятся. Ну, пошли, действуйте!
Служащие вылезли из траншеи и вместе с домохозяйками укрылись от солнца в подворотне ближайшего дома. Подъехала еще одна машина, но она не вызвала тревоги: еще издали было видно, что это радиоретрансляционная машина. Из нее вылезли люди в очках и без очков, протянули провода, приладили микрофон, что-то пробубнили в него. Установленный на машине громкоговоритель повторил их многократно усиленное бормотание. Впрочем, Кунстман и здесь сумел распорядиться: отдал приказ передвинуть микрофон на два метра назад и прекратить проверку, пока не будет дан сигнал. Журналисты с «лейками» расположились сбоку и закурили. Солнце поднялось еще выше и заглянуло в подворотню. Домохозяйки совсем осовели.
Только около двенадцати, когда журналисты успели уже выкурить по третьей сигарете, появился наконец вице-министр. Кунстман заметил эскорт мотоциклистов, приближающийся со стороны Нового Свята. Подгоняемые Кебысем чиновники ринулись в атаку. За ними, огрызаясь на полицейских, затрусили домохозяйки.
— Направо! — скомандовал Кунстман. — Несколько человек направо, надо загородить эту яму…
Но было уже поздно. Три черных длинных лимузина один за другим бесшумно остановились у скверика. Мотоциклисты незаметно заняли стратегические позиции. Комиссар, взяв под козырек, вытянулся в струнку, шофер в фуражке с галуном распахнул дверцу средней машины.
Из машины вылез высокий, худощавый, импозантный мужчина — вице-министр. Глубоко посаженные серые глаза и орлиный нос прекрасно гармонировали с несколько выступающим вперед подбородком, русые волосы на висках слегка тронуты сединой. Вице-министр неторопливо сделал несколько шагов и сдержанно улыбнулся. Прищуренные глаза смотрят холодно. К нему подскочил юркий, как пескарь, секретарь. Любезно поклонился; став на цыпочки, дотянулся до вице-министерского уха и что-то зашептал.
Вице-министр повернулся и пошел направо. Сотрудник радио подсунул ему под нос микрофон. Вице-министр непроизвольно кашлянул и произнес двадцатиминутную речь о том, что польский народ независимо от политических убеждений тесно сплочен вокруг президента республики Игнация Мосцицкого, маршала Рыдз-Смиглого и правительства. «Доказательством этого служат сегодняшние оборонные работы, — говорит вице-министр, — в которых наряду с государственными служащими приняли участие представители самых широких кругов населения».