Сепсис
Шрифт:
Маля вздохнул и уставил на Рудика грустный черепаший взгляд.
— Хохол — махновец, анархист. Он ни под кем не ходит. Даже подо мной. Чтобы ему предъявить, надо веские иметь улики. А что я выставлю ему: что у того дурбаса глаз подмаргивал? Или портачка на клешне? А он мне ответит, что кто-то ему прокладку шьет. Спецом подмаргивал и Наполеона на грабке нарисовал. А может, в натуре какой-то бес привел Хохла для продажи, а ты купился на этот фуфел… Ты же не полукровка, Рудик, ты крещеный, законы знаешь. Не подпишусь я на эту стрему. Мне потом на
Очень огорченным уходил Рудик от Мали. Ведь так смело пообещал Лексу, что выдернет Хохла. А вышло вон как… Хохла теперь трогать категорически нельзя. А с какого конца подкатиться? Эх, тяжела ты, шапка Мономаха! Придется теперь самого Фауста за бейцалы хватать: на авось его прокачивать… Да, тяжела шапчонка у Мони Маха.
От своего нового состояния Фауст испытывал дискомфорт. Даже оставаясь наедине с собой, он отгонял догадки о влюбленности. Интерес к телефонным разговорам Бравиных обосновывал поисками подхода к ее мужу. Якобы только Алексей его интересовал. Но обманывал он только себя. Дима с самых первых дней раскусил подоплеку жгучего интереса Фауста. Однажды он застал его в операторской: спровадив технаря, Павел, лежа на диване, вслушивался в запись:
«— … Вы только передайте Алексею Юрьевичу, что звонила жена.
— Непременно передам. — Последовал писк отбоя и внятный голос:
— Глиста в корсете! Сука ряженая!»
— Это круто! — рассмеялся Дима. — А мне она казалась такой манерной. Я думал, кроме «да, дорогой», «нет, дорогой», она ничего не говорит!
— Это ты о ком? — Павел недовольно поднялся и выключил аппарат.
— Как — о ком? О Бравиной. О Владе Владимировне.
— А разве… разве она…? Честно говоря, я, пока слушал, — заснул. А о чем там речь шла?
Дима опустил голову, чтобы самолюбивый Фауст не заметил усмешки:
— Там Бравина кого-то сукой назвала.
— Мужа, что ли?
— Фауст, я же могу обидеться. — Дима уже не усмехался. В неловких попытках замаскировать свой интерес Павел повел себя не лучшим образом. — Ты что, за недоумка меня держишь?
— С чего ты взял? — покраснел Фауст.
— А с того! Ты делаешь вид, что тебя интересует только Бравин. А по существу слушаешь только Бра-ви-ну.
Паустовский пожал плечами, проворчал что-то неразборчивое и вышел. И в другой раз повторилась ситуация: опять включенный магнитофон, опять лежащий на диване Павел, и напряженно вслушивающиеся глаза.
«— Я сказал — останешься дома!
— А я сказала — пойду! Не лишай меня маленьких радостей, Лекс.
— Слушай, Влада, не упрямься! У меня и так — проблем по уши.
— Вот и не создавай дополнительные. Когда вернусь, позвоню».
Послышались сигналы отбоя. Непонятно, кто
Дон, посмеиваясь, смотрел на Павла.
— А что тебя так развеселило? — немного раздраженно спросил Фауст.
— За тебя радуюсь… За тебя. — Продолжая усмехаться, Дон вышел.
А Павел с этого дня стал забирать кассеты домой. Но и дома в тиши и одиночестве он продолжал успокоительную игру в самообман. Догадки о влюбленности он решительно и с негодованием отметал.
Все чаще он отказывался от не очень важных встреч, игнорировал приглашения на бизнес-тусовки. Заперев двери, он отключал домашний телефон, ставил на столик бутылку коньяку и, удобно расположившись в кресле, прослушивал «снятые» для него диалоги Бравиных.
В своей холостяцкой раковине он позволял себе расслабиться, побыть без маски. С лица снималась смирительная рубашка, а с глаз — линзы бесстрастности. И на время Фауст становился самим собой.
Воцарив на лице снисходительность, включил магнитофон:
« Влада: Лекс, ты вчера меня рассердил. Я не могла…
Алексей:Роднуля, я за вчерашнее извинился.
Влада: Что-то я не могу вспомнить…
Алексей: А ты и не можешь помнить. Ты же спала… Извинения я оставил, где обычно: в верхнем ящике правой тумбочки.
Влада( сдерживая смех): Сколько?
Алексей: Пятьсот.
Влада( с наигранной строгостью): Пятьсот евро?
Алексей: Долларов, солнце мое! На евро еще Европа не перешла, а ты…
Влада( сварливо): Ладно, сегодня приму, но в дальнейшем долларов не предлагать. Доллар дешевеет».
Фауст вслушивался в приторный диалог со снисходительной улыбкой.
Сюсюканья Влады с мужем поначалу вызывали иронические усмешки.
« Влада( интригующе): Роднуля, ты еще не пользовался платочком?
Алексей (с шутливой озабоченностью): Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что мой котенок приготовил… О! Так и знал: записка… Родная моя, это не ты, это я по тебе скучаю! Это я тебя обожаю, солнышко мое!»
Фауст покачал головой: Вот олень: «солнышко», «обожаю»… Какой олень!
« Влада: ( капризно): Ну, говори скорей!
Алексей: Очень люблю тебя, моя жизнь, моя прелесть! И уже скучаю.
Влада: И я тебя. Только больше. Обожаю!»
Фауст отпил коньяк. Какие-то ворчания вырвались из демонически скошенных губ. Воркования Бравиных казались ему мышиной возней! Примитивным водевилем. Он поднял глаза и увидел себя в зеркале. На него смотрело растерянное, снедаемое тихой завистью лицо.