Сепсис
Шрифт:
— Слышал, не слепой, — рассмеялся вдруг старик, так и не изменивший позы. — Только не росомаха ты, а скунс. И бык доеный к тому же… Не слепой я, потому сразу накнокал портачкутвою — туза бубнового. Если каленый ты, каким рисуешься, — сам скажешь, за что туза бубен накалывают… Ну че повелся? — Старик убрал руку и повернул усталое лицо к Росомахе: — Ты здесь перед случайными пассажирами горбатого лепишь, варганкукрутишь: «на скоке теплого купили», «на хомут кинул»! А я вижу, не блатной ты, а наблатыканый. Полукровка, а за каленого пролезть хочешь. А выверни тебя налицо, — выяснится, что кудлатый ты. И место
Росомаха — опешивший, растерянный — крутил головой, но слов не находил. Пока еще старикан не напугал: ясно, что хозяйский он, но по афише видать — не авторитетный. Черт какой-нибудь, помойня…
— Ты, дедок, не разгуливайся. А то я и предъявить могу!
— Кому ты предъявишь? — сипло, но заразительно рассмеялся старик. — Ты вон первоходкам уши грей, а мне-то, старому, твои кружева по мудям.
Снова заскрипел металл двери:
— Буракин, на допрос.
Старик неспешно поднялся, легко надел ботинки без шнурков и зашуршал подошвами к двери. А Росомаха вдруг побелел и застыл соляным столбом.
— Е-мое! — не удержал выдоха. Его застывшие глаза, устремленные в дверь, за которой только что исчезло тщедушное тело старичка, тоже побледнели. Побелели. Они уже не напоминали двустволку, а стали, как две дырочки. — Е-мое! Это же… Бура!
Да, это был Бура. Бураков Алексей Антонович. Семидесятилетний рецидивист, отсидевший двадцать восемь лет из своего века.
Авторитетом он стал в конце 60-х. А свой последний срок был смотрящимв колонии строгого режима. Разводил споры он жестко, но обид на него не было: каждое решение он убедительно обосновывал. От законов и понятий не отходил. Уже на размоте была катушка, скоро на волю выходить, когда получилась эта заморочка. Та, из-за которой он сейчас был переправлен в следственный изолятор.
Дело это было такое. Один из осужденных — Яшка Рогов — сфаловал двух зэков на побег. Даже аллею им пообещал пробить, — ну, дорожку на волю обеспечить. А они оба тяжеловесы были — у одного четырнадцать, а другого двенадцать лет сроки были. Вот и подписались, бедолаги, не посоветовались с опытными людьми, поверили Яшке. А он, оказалось, на кума работал. И с кумом они этот план составили. Те двое на решку кинулись, здесь их вертухаи и угрохали. А один из генков — офицер охраны, — шепнул Буре всю подноготную этого побега.
Бура собрал смотрящих отрядов и Яшку тоже приманил под благовидным предлогом. А здесь качалово устроил. Крутился Яшка, изворачивался, но в оконцовке — признался.
Короче, как и положено, объявил Бура виновному крест на хату.Окрестил его на ответ. И ушел. А ребята дали Яшке напоследок косяк с травкой курнуть и повесили на проволоке. А к груди пришлепнули язык отрезанный. Язык легко было отрезать: он у висляков вон как длинно вылазит. А у Яшки и при жизни длинный был. Вот и не поместился во рту. Так и повис Яшка. Повис рядом с дальняком.
А утром, когда зона в туалет на «перепись» пошла, могла братва полюбоваться на Яшку-звякало. Хотели было менты отгородить место, не допускать зэков в дальняк. Да как не допустишь: они же тогда всю зону обоссут и обгадят! И правы будут: нет такого закона, чтобы в уборную не пускать. И снять с петли без эксперта — тоже нельзя. Вот и висел Яшка, вот и усваивали зэки: так будет с каждым, кто стучит.
Начлагеря места от досады не находил. Во-первых, осведомитель ценный пропал, А во-вторых, такая прилюдная казнь надолго лишит его возможности сблатовать агента из зэков.
Как ни шерстили эту уголовную сволочь, но исполнителей не нашли. Были у кума еще стукачи, кроме Яшки. Но и
…В камеру Бураков вернулся только через шесть часов. Все эти долгие часы Росомаха сидел в оцепенении. За это время краснобай ни слова не вымолвил. Только думал, думал… И страдал. «Это ж надо, на такую корягу напороться!.. Куда Буру дергали? Если на допрос, — это одно. А если на свиданку?! Ему же только имя Росомахи шепнуть..! Уй, бля! Его же шепот на все зоны слышен! Иди потом ищи пятый угол!.. Хорошо, если на допрос… Надо же, так попасть! Все б ничего, но выскочило это слово: про парашу. И кого к параше подсаживал?! Буру!!! Э-эх! Попал ты, Сенька! Не простит Бура, ох, не простит! Какая же жизнь поганая штука!» — Росомаха судорожно вздохнул и посмотрел белыми глазами на Буру.
Но тот даже не обратил внимания на Сеньку. Все той же шаркающей походкой, усталый и молчаливый прошел к своему месту. Мимо Росомахи прошел как мимо грязи. К пайке, оставленной ему на подоконнике, даже не притронулся. Только взял кружку с «чаем», внимательно оглядел ее и сделал два-три неспешных глотка. Алексей даже почувствовал, как остывшая влага протекла сквозь пересохшую глотку. А Бура лег, закинул руку за голову и уставился в потолок. Немного погодя, посмотрел на Алексея и постучал по полати рядом:
— Приземляйся, сынок.
Алексей растерянно посмотрел на указанную ему лежанку: там мирно похрапывал лысый кореец.
— Ты, кудрявый, — вдруг послышался угодливый голос Росомахи, — не понял, че ли? Ну-ка, подвинься. Дай человеку кости бросить. — Сенька схватил за руку ничего не понимающего корейца и стащил его с нар. И уже Алексею: — Давай, братишка, отдыхай с чувством.
Бура игнорировал все эти угодничества Росомахи. Он и в самом деле не замечал его. Как ни странно, он даже не отреагировал на «приглашение к параше». Слишком мелким, слишком суетным оказалось все это. Сейчас после утомительного, а при его состоянии — мучительного допроса он вдруг почувствовал, какой пустой и никчемной была вся его жизнь! Эти, совершаемые с серьезными рожами, ритуалы. Эти пустые запреты. Эти придирки к слову: «ты отвечаешь?» «Ты сможешь обосновать?!» Тьфу ты! Какая мелюзговая суета! А он, уже старый человек, что за свою жизнь сделал? Детей нет, ну и внуков, конечно. Дома не имеет. Всю жизнь по казенным квартирам: то зона, то ломбард. Он завистливо посмотрел на прилегшего рядом парня. Того, который место ему уступил. Красавец, богатырь. Прямо дышит здоровьем и энергией.
— Как зовут тебя, сынок?
— Алексей…
— Взаимно, — печально пошутил Бура.
— Не понял, — Алексей приподнялся на локте.
— Я говорю, взаимно. То есть меня тоже Алексеем зовут.
— А, очень приятно, — рассмеялся Бравин.
— Ты, Алешка, этих трекал не слушай… То, что лепят они тебе про «жьизьнь подлую щтуку». Не верь. Жизнь — вещь хорошая. Только надо ее полной грудью вдыхать. На воле. Ни хрена хорошего нет в лагерной жизни… Вот ты здесь пассажир случайный, даст Бог, вывернешься. И держись подальше от этой жизни. Не твое это… Твое дело — работать, хорошо отдыхать, сладко есть-спать и девчат трахать. А все это только на вольняшке есть. А здесь — отдых на деревяшке, пока клопы не сожрут, есть-пить сам видишь: не «Прага», не «Арагви». А трахнуть можешь только Петю… Или Дуньку Кулакову погонять… — Он снова рассмеялся, как прокашлялся. — Хорошее у тебя имя: Алексей.