Сердца живых
Шрифт:
В воскресенье вечером он устроился в задней комнате за лавкой; там не было окна и очень сильно пахло плесенью. Вдоль стен тянулись пустые полки. Жюльен завернулся в одеяло и улегся прямо на полу.
В понедельник прибыли ящики с картинами. Жюльен и Ритер распаковывали их, и день прошел быстро, потому что с каждого холста приходилось стирать пыль, каждую раму нужно был укрепить. Этьен шутил:
— Без тебя выставка провалилась бы. Кроме того, ты тут спишь, и это очень здорово. Ведь картины могут украсть… А вся эта солома послужит тебе отличной подстилкой. Живопись хоть один раз окажет тебе услугу.
Ритер был убежден, что художник, который собирался приехать в субботу, что-нибудь придумает
Когда Жюльен вечером рассказал Сильвии о том, что ему вскоре придется уехать, она только пожала плечами и печально усмехнулась. Девушка держала себя холодно. Лицо у нее было замкнутое, ему показалось, что он прочел на этом лице выражение покорности, но он тщетно пытался узнать, в чем дело. Сильвия объявила, что она утомлена, и ушла очень рано. Жюльен одиноко сидел на скамье парка, ожидая темноты, когда можно будет проскользнуть в комнату за лавкой. Он был во власти страха, но не мог уяснить себе, чего именно страшится. Разумеется, его пугало состояние Сильвии и все, что было с этим связано. Пугала его и неизбежность разлуки, но дело было не только в этом. В тот вечер Сильвия держалась так отчужденно, она так мало походила на Сильвию прежних дней… Жюльен старался найти различные оправдания для нее. Он представлял себе девушку дома, лицом к лицу с матерью, которая донимала ее расспросами, и с отцом, который, конечно же, ничего не знал, но не мог понять, почему дочь так осунулась. Можно было всего ожидать от этого человека, который, по словам Ритера, принадлежал к самой худшей разновидности рода людского, к числу тех, кто «еще-не-вполне-буржуа-но-мечтает-стать-им».
И вот Жюльен снова в лавке; он один, но помещение теперь уже не пустое. Повсюду валяется солома и скомканная бумага. А главное — картины. Они прислонены ко всем четырем стенам и как бы обрамляют комнату. Юноше не был знаком написавший их художник, но ему казалось, что полотна обращены к нему, Жюльену, именно к нему. Ритер днем сказал:
— Знаешь, это не бог весть какое искусство, но малый — настоящий поэт и заправский пьяница… Словом, парень что надо.
Световые пятна на холстах были необычны. Там встречались черные озера у подножия утесов, нимфы смотрели на солнце, озарявшее только их одних; художник изображал полные тайны утренние туманы, античные города, залитые каким-то неестественным светом… Жюльен долго стоял перед пастелью, где были нарисованы Дафнис и Хлоя. Полуобнаженная пара шла к озеру, над которым занималась яркая весенняя заря. Жюльен как вкопанный замер перед этой картиной. И только время от времени шептал:
— Сильвия… Сильвия…
Конечно, художника нельзя было сравнить с Сезанном или Ван Гогом, которыми так восхищался Жюльен, но на его полотнах юноша словно узнавал самого себя. Кроме счастливой пары, Дафниса и Хлои, была там и другая, менее счастливая пара, изображенная (на иллюстрации к стихам Верлена) в «большом саду, холодном и пустынном». Рисунок этот выражал глубокую печаль, граничащую с отчаянием:
Дни сладостной, невыразимой неги, когда уста сливались в поцелуе…
Неужели художник испытывал те же муки, те же страдания, что и Жюльен? Владела ли им мысль о смерти, заставившая его запечатлеть на холсте Гамлета, который размышляет с черепом бедного Йорика в руках, или могильный холм, на котором сидит «сей незнакомец в траурном плаще…»?
Внезапно Жюльен отвернулся от полотен. В мозгу у него пронеслась фраза, сказанная Ритером: «Романтизм — штука хорошая, но не следует заживо хоронить себя».
Он, Жюльен, пока еще жив. Жива еще и Сильвия. Они должны и дальше жить, быть счастливыми. У него было такое чувство, будто он держит в руках их общее счастье. Надо сражаться. Надо прежде всего бороться за это счастье. Бороться с родителями Сильвии, даже с самой Сильвией, когда
Жюльен потушил свет в магазине с закрытыми ставнями, вошел в помещение за лавкой и растянулся на куче соломы среди пустых ящиков.
65
На следующее утро в половине восьмого Жюльен уже ждал в Епископском парке. Было свежо. Слабый северный ветер пробегал между порыжевшей от опавших листьев землей и серым небом. Жюльен чувствовал себя спокойным и сильным, полным решимости убедить Сильвию бороться за их счастье. Правда, уже несколько дней она была совсем иной, чем прежде, но произошло это, конечно, потому, что ей слишком долго пришлось в одиночку противостоять родителям. Да, все дело в этом. Скоро она придет. И он поговорит с ней. Нет, он не скажет: «Хочешь, я повидаю твоих родителей?», а решительно заявит: «Иду к твоим родителям», Ему, Жюльену, уже пришлось в жизни немало сражаться, и он не отступит перед папашей Гарюэлем, этим «свежеиспеченным» буржуа. Выйти победителем ему поможет их ребенок.
Он взвалит на себя нелегкое бремя. И, не сгибаясь, понесет его, ибо впереди ждет счастье — Сильвия и ребенок от нее.
Жюльен ждал до восьми часов, но девушка не появилась. На работу Сильвия всегда ездила через мост Бье. Неужели на этот раз она выбрала другой путь?
В четверть девятого Жюльен все еще оставался в парке; он не сводил глаз с моста, когда появился Ритер. Парижанин заметил товарища, и лицо его потемнело.
— Что ты тут делаешь?
— Я непременно должен повидать ее сегодня утром, — ответил Жюльен.
Ритер поднес руку ко лбу.
— Черт побери! Да ты и вправду рехнулся! — крикнул он. — Вконец рехнулся! С какого часа ты здесь торчишь?
— С половины восьмого.
— А ведь мерзавец Водас в семь часов отправился в город.
Ритер медленно произнес эти слова и умолк. Его короткая фраза подействовала на Жюльена, как ушат холодной воды. Он словно проснулся и с деланным смехом сказал:
— Ну, видно, мы случайно разминулись.
Этьен был вне себя.
— Я способен понять любое безрассудство, но всему есть предел, — с трудом выговорил он. — Ты, ты просто удержу не знаешь. Так легкомысленно рисковать собственной шкурой! Ты заслуживаешь… ты заслуживаешь…
Голос его пресекся. Кулаки сжались, на худом лице появились одновременно возмущение и почти материнская тревога. Жюльен уже хотел что-то сказать в свое извинение, но потом молча последовал за Ритером, который шел в нескольких шагах впереди, готовый знаком предупредить друга о малейшей опасности.
Все утро они развешивали картины. Жюльен заставлял себя отвечать на вопросы Ритера и старался побороть беспокойство.
В полдень он снова направился в Епископский парк. Тщетно Ритер умолял его, тщетно ругал последними словами; в конце концов ему пришлось уступить, и он снова пошел впереди Жюльена, чтобы «разведать дорогу». Уходя, парижанин сказал:
— Не торчи по крайней мере возле самой улицы, укрывайся за деревьями. Сегодня днем я дежурю и не смогу спуститься в город; пообещай, что не будешь валять дурака.
Жюльен вяло обещал. Он ценил дружбу Ритера, но его мысли были теперь заняты Сильвией. А она все не шла.
Томительно тянулся час обеденного перерыва. Бесконечный час, когда жизнь на улицах города замирает, когда все будто погружается в дремоту. Не могла же Сильвия дважды изменить свой обычный путь. Что с ней? Ей нездоровится или она серьезно заболела? Появится ли она в два часа?