Сердце Ангела
Шрифт:
— А где цветы? Забыли?
— На могилу тебе принесу.
Стерн уселся на белый стул возле кровати и уставился на меня взглядом стервятника, изучающего расплющенную тушку опоссума посреди шоссе.
— Я тебе вчера вечером домой звонил, а телефонистка из службы сказала, что ты в больнице. Меня к тебе только сейчас пустили.
— А в чем дело?
— Сюрприз. Ты ведь клянешься, что не знал эту Крузмарк, а мы у нее в квартире нашли кое-что…
— Что же? Жду, затаив дыхание.
— Во-во. Они там тоже затаивают. В газовой камере. Не помогает только.
— А
— Я лично нос зажимаю. Они ведь, как только их током шибанет, тут же в штаны кладут. Вонь такая, будто в толчке колбасу жарят.
«Такой-то носище, пожалуй, двумя руками затыкать приходится», — подумал я.
— Ну и что ты там у нее нашел?
— Спроси лучше, что я не нашел. А не нашел я страничку из календаря за шестнадцатое марта. Все на месте, а этой нет. А у нашего брата на такие вещи глаз наметанный… Я и послал нижнюю страницу в лабораторию, посмотреть, что там отпечаталось. И знаешь, что там было написано?
— Понятия не имею.
— А написано там было «Ан» точка, «Гар» точка.
— «Ангар» получается.
— У тебя, сволочь, «вышка» получается. За дурака меня держишь?
— Совпадение и улика — разные вещи.
— Где ты был в среду после половины четвертого?
— На Центральном вокзале.
— Поезд встречал?
— Нет, устриц ел.
Стерн покачал своей огромной башкой.
— Дохлое алиби.
— Меня буфетчик запомнил. Я там долго сидел. И заказал много. Мы с ним еще пошутили: он говорит, что устрицы на плевки похожи, а я говорю: ничего, зато в постельных делах помогают. Проверь, если хочешь.
— Проверю, будь спокоен. — Стерн поднялся. — Я все, что ты с воскресенья делал, проверю и перепроверю. Погоди, я еще буду нос зажимать, когда тебя на стул посадят.
Стерн ухватил своей лопатой нетронутый бумажный стаканчик с баночным грейпфрутовым соком, опорожнил его в один присест и удалился.
В регистратуре с моими бумагами провозились почти до полудня, и лишь тогда я смог последовать примеру лейтенанта.
Глава сорок первая
Снаружи Пятая авеню была вся разрыта, но по случаю воскресенья никакие работы не велись. Деревянные козлы с гордой надписью «Ремонт дороги» загончиком окружили перекопанный участок с кучами земли и брусчатки. В этой части города под тонким слоем гудрона спрятана старая мостовая. Кое-где она еще проглядывает как напоминание о прошлом веке рядом с другими экспонатами забытых времен: чугунными фонарями, изогнутыми, как епископский посох, и редкими плитами голубоватого гранита, оставшимися от старого тротуара.
Я ожидал, что за мной будет «хвост», но пока шел к стоянке такси у аэровокзала на Тридцать восьмой, ничего такого не заметил. Револьвер в кармане пиджака стукал меня по бедру.
Первая остановка — приемная дантиста. Я позвонил ему из больницы и уговорил принять меня в воскресенье и поставить мне временные коронки. С дантистом мы говорили о рыбалке. Он все сокрушался, что торчит в городе, пока другие наживляют крючки в бухте Шипсхед.
Слегка отупев от анестезии, я поспешно
— Ты знаешь, что это шантаж, а? Самый настоящий шантаж, — сказал он, пожимая мне руку. Говард был маленький человечек в коричневом костюме и со встревоженной мордочкой.
— А я и не отрицаю, — ответил я. — Радуйся еще, что я из тебя денег не тяну.
— А мы с женой в Коннектикут собрались: у нее родственники в Нью-Ханаане. Хотели выехать пораньше, да ты позвонил. Пришлось сказать Изабель, что опоздаем немного.
Говард Нуссбаум отвечал за ключи в компании, обеспечивавшей охрану нескольких крупных конторских зданий в центре города. Своей должностью Говард был обязан исключительно мне. Однажды его контора поручила мне разыскать главный ключ-вездеход, пропавший при таинственных обстоятельствах. В итоге ключик обнаружился в сумочке у малолетней проститутки, но фамилия Нуссбаума в мой отчет не попала.
— Принес?
— А как ты думаешь? Пришел и не принес?
Говард достал из внутреннего кармана небольшой незапечатанный конверт из коричневой бумаги. В ладонь мне скользнул новенький ключик — на вид самый обыкновенный.
— Главный вездеход?
— Так я тебе и дал главный! Этот — от сорок пятого этажа. Он там к любому замку подойдет. А к кому это ты собрался, если не секрет?
— Не спрашивай, а то как сообщник пойдешь.
— Сообщник! Ну да, я всю жизнь на вторых ролях.
— Ну все. Хорошо тебе съездить.
Я сел в лифт и принялся рассматривать конверт, попутно ковыряя в носу, чтобы лифтер не пялился. Конверт был надписан, и даже марка приклеена. Согласно указаниям Говарда, по завершении дела я должен был сунуть ключ обратно в конверт, а конверт заклеить и бросить в ближайший почтовый ящик. Конечно, была какая-то доля вероятности, что к замку подойдет и что-то из моего набора, но отмычкой хорошо открывать замок, уже разболтанный дубликатами. А сотрудники Говардовой фирмы вряд ли будут экономить и бегать к слесарю за дубликатом. Потерялся ключ — сменили замок, и все дела.
За матово-стеклянными дверьми «Морских перевозок» было темно. Где-то вдалеке, в противоположном конце коридора, нервно стучала машинка. Я натянул резиновые перчатки и открыл вездеходом первый замок. Да, это штучка работает не хуже сушеной руки Фортуны.
Я прошел всю контору кабинет за кабинетом, но в тот день машинки стояли в чехлах, телефоны молчали, и молодые карьеристы решили не жертвовать воскресным гольфом ради дальнейших побед. Даже у телетайпов был выходной.
Дойдя до приемной Крузмарка, я включил флюоресцентные лампы, установил на длинном, в форме кочерги столе фотокамеру «Минокс» и специальный пюпитр, на который кладутся бумаги для копирования. Для того чтобы открыть запертые ящики стола и картотеки, понадобился только перочинный ножик и разогнутая скрепка. Что именно я ищу, я не знал, но, видимо, Крузмарку было что скрывать, коли он послал громил по мою душу.