Сердце на ладони
Шрифт:
Ты знаешь, что сделала эта девочка? Не каждый опытный подпольщик додумался бы. Она выпустила кроликов. Более того, убила одного и бросила на дорожке у того места, где я перелез через забор. Разъяренные голодные coбаки, учуяв запах крови, ошалели. Гестаповца не могли их удержать. Две овчарки перескочили через забор и, увидев кроликов, погнались за ними.
А в калитку ломились немцы.
Хозяйка испуганно кричала с крыльца:
«Я боюсь ваших собак!
Очевидно, кто-то из фашистов перелез, через забор и открыл калитку.
Тогда она закричала возмущенно: «Господа! Господа! Что вы делаете? Это кролики господина Грота! Хирурга госпиталя господина Грота. Его кролики! Боже мой! Что скажет господин Грот!»
Собак наконец угомонили. Теперь они только рычали, доедая крольчатину.
Ее вежливо спросили:
«Скажите, фройляйн, сюда никто не заходил?»
Она всхлипнула:
«Кролики господина Грота! Это дом доктора. Савича. И у нас квартирует господин Грот, хирург госпиталя».
Гестаповец, или, может быть, полицай повторил вопрос по-русски.
«У нас всегда закрыта калитка. Папе угрожают, что его убьют за то, что он служит у немцев… Несчастные кролики!.. Что скажет господин Грот!»
Но гестаповцам некогда было слушать ее болтовню. Старший скомандовал:
«Обыскать!»
Они вошли в дом. Собаки остались во дворе, их интересовали кролики, а не мой след. Да и от следа, как я потом узнал, ничего не осталось. Эта девочка сделала еще один на диво хитрый ход: она успела протереть крыльцо и пол в коридоре раствором формалина.
Из комнат первого этажа до меня долетел гул голосов. Но слов нельзя было разобрать.
Потом я услышал шаги на лестнице. И ее голос:
«Там живет господин Грот. Но он не оставляет ключа. Он не верит, что я устерегу дом. Вы можете, конечно, взломать дверь. Вы передушили его кроликов. Но что скажет господин Грот? Давайте лучше я ему позвоню, пускай он привезёт ключи. Он быстро, у него своя машина. Тогда вы сами ему объясните, что это ваши собаки передушили его кроликов. Чтоб он не думал, что я не уберегла».
«Ну и нашел себе трещотку этот Грот», — сказал один из гестаповцев, нажимая на ручку двери. Другой, где-то внизу, засмеялся: «А так она ничего. Молоденькая. Ножки стройные».
Шаги начали спускаться, затихать, отдаляясь. И все звенел ее голосок. Она говорила что-то про своего папу, про господина Грота и про кроликов. Я услышал шум машины. Потом подробный доклад какому-то начальнику о поисках. Возможно, что это был сам Бругер. Выслушав, он рявкнул:
«Идиоты! Перевернуть вверх дном весь район, но найти этого
Работали они оперативно, ничего не скажешь: меньше часа прошло после происшествия и уже была размножена моя фотография. Я ждал, будут они «переворачивать» дом Савича или нет? Признаюсь, в ту минуту мне не хотелось стрелять ни из пистолета, ни из автомата. Я понимал, какую беду накликал бы вооруженным сопротивлением на эту милую «трещотку». Как ни суров и беспощаден был тот день, мне до боли стало жаль ее. Она должна жить! Должна жить… чтоб принести кому-то много радости.
Нам повезло: в дом они больше не вернулись. Бругер верил доктору Савичу. «Переворачивали» соседние дома.
Через некоторое время она поднялась ко мне. Тихонько отперла дверь, молча прошла к дивану, устало опустилась на него, вытерла ладонью лоб.
«Ух, кажется, миновало. — Глаза ее блестели радостно и возбужденно. — Как я трусила! Если б вы знали, как я трусила. Теперь я понимаю, что такое «душа в пятках». — Она скинула туфельку, пощупала свою пятку и сама засмеялась: — А здорово я водила их за нос! Вы слышали? Из меня могла бы выйти актриса. До войны я ходила в кружок при клубе железнодорожников».
Она вздохнула, вспомнив то дорогое довоенное время.
Я спросил, как ее имя.
«Софья… Мама звала Соня, а папа и тетя — Зося. Мама моя на двадцать лет моложе папы, ее забрали в армию, мама хирург. В нашу армию, — с гордостью подчеркнула девушка. Лицо ее вдруг омрачилось. — А папа работает у немцев. Парадокс. Правда? Но он ничего дурного не делает, я знаю… Тетя Марина умерла два месяца назад. Поссорилась с папой, а у нее больное сердце. Папа очень тяжело это переживает. Ну что это я — папа, папа. А вы, может быть, не знаете, кто мой папа?.. Доктор Савич. Вы здешний? В городе его многие знают».
Я ответил, что знаю Степана Андреевича. Учился у него.
Это ее ошеломило. Она вскочила, приблизилась и внимательно поглядела мне в лицо.
«Боже мой! Теперь я, кажется, вспомнила. Вы приходили к папе сдавать экзамены, когда его оперировали по поводу тромбофлебита».
И стала задумчивой серьезной. Спросила:
«Скажите, вы знали, что папа работает у немцев?»
«Знал».
«Знали и пришли к нам в дом?»
«Знал и пришел, потому что уверен, что доктор Савич меня не выдаст».
Она посмотрела на меня долгим взглядом, а потом наклонилась и… поцеловала в щеку. По-взрослому серьезно, с благодарностью.
Моя первая подпольная кличка была «Виктор», и я почему-то так назвался, хотя потом понял, что это ненужно и нечестно по отношению к Зосе.