Сердце полуночи

Кинг Джордж Роберт

– Сегодня учитель настроен пофилософствовать, не так ли? – невесело заключил Казимир, беря украшение из рук Люкаса.

– Почему бы и нет? – спросил Люкас и, положив руку на спину Казимира, повлек его вдоль торговых рядов.

– В воздухе пахнет осенью, сегодня – полнолуние, а ты все еще правишь своим мятежным королевством… – Люкас снова улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

Опустив ожерелье в карман, Казимир посмотрел себе под ноги, на вымощенную булыжником площадь.

– Это правда? – спросил он. – Ты действительно считаешь,

что я неплохо справляюсь, Геркон?

– Ты убил изменника – Гастона Олайву, прибрал к рукам Хармони-Холл, усмирил аристократию и наполнил темницы недовольными, – подвел итог бард. – И все это – за довольно короткий срок. Ты стал действительно хищным правителем, Казимир.

Казимир прищурившись посмотрел на своего наставника.

– Это я убил Гастона или ты?

– Какая разница? – спокойно спросил Люкас.

Казимир снова опустил взгляд.

– Я не хотел бы послужить причиной его смерти даже несмотря на то, что я ненавидел Олайву, – сказал он, наподдавая ногой камень. – Правителю-хищнику пришел конец, – добавил он неожиданно.

Геркон Люкас заступил ему дорогу и положил ладони на плечи молодого Мейстерзингера. Взгляд его стал очень серьезным.

– Как близко к смерти должен ты оказаться, чтобы усвоить хоть что-то из моих уроков? Если бы ты не убил Гастона той ночью, он убил бы тебя. Ты должен охотиться за ними, Казимир, преследовать, догонять, поражать насмерть.

– С меня довольно! – ответил Казимир, обходя Люкаса и отправляясь дальше вдоль рынка. – Если я смогу править только благодаря жестокости, тогда, наверное, меня следует убить.

Геркон Люкас перестал улыбаться и выронил монокль, поймав его затянутой в перчатку рукой. Он недоверчиво и с подозрением поглядел вслед Казимиру, затем быстро догнал его и пошел рядом, протирая монокль шелковым носовым платком.

– Правители приходят и уходят, а жестокость остается, Казимир. Причина не в тебе, не в твоей испорченности, а в людях.

– Тебе ничего не известно о моей испорченности? – проворчал Казимир.

Бард снова вставил в глаз монокль и сказал:

– Похоже, тебе необходим еще один урок. Встретимся сегодня после полуночи в лесу у реки.

– Сегодня ночью я занят, – холодно ответил Казимир. – Кроме того, мне кажется, что это будет лишь напрасной тратой времени. Ты сам сказал, что через пару недель я буду мертв.

– Встретимся в полночь, – жестко повторил Люкас и повернулся так резко, что его плащ взлетел и опал, словно подхваченный сильным порывом ветра. Через несколько мгновений он уже затерялся в толпе.

Последний свет дня медленно стекал с цветных стекол в храме Милила. На протяжении долгих часов единственным звуком, который раздавался под его сводчатым потолком, доносился из углубления, где стоял орган. Там трудился старый жрец, пытаясь восстановить давно развалившийся инструмент. Но на закате внутри древних каменных стен раздался еще один звук, высокий

и чистый.

Густав, склонившийся над развороченным нутром инструмента, замер. Зажатый в его руке храповик выпал из вмиг ослабевших пальцев и ударился о пожелтевшие от времени клавиши. Густав наклонил голову и прислушался.

Звук был негромким и чистым, одна-единственная нота, высокая, но полнозвучная. Звук заполнил собой все святилище, и Густав нахмурился, глядя на трубы-пикколо.

"Должно быть, сквозняк заставил зазвучать одну из них”, – подумал он. Убрав с клавиатуры упавшую туда деталь, он нажал своими узловатыми пальцами несколько клавишей верхней октавы. Звук не изменился.

"Значит, это не орган”, – понял жрец. Отодвинув скрипнувшую скамеечку, он поднялся и вышел в зал.

Звук превратился в писк и затих. Густав недоуменно оглядел серые каменные стены. Ветер иногда свистел в стрельчатых узких арках окон, но тогда звук был совсем другим.

– Кто это играет?… – пробормотал он и не договорил. В памяти сами собой всплыли слова древнего гимна:

Хор светлых ангелов Милила

Звучит у избранных в ушах,

Небесной песни переливы несет он в звуках и стихах

Светлы и нежны песни звуки

Тогда лишь смертный слышит их,

Когда придет пора разлуки –

Уйти от радостей земных

– Песня Милила! Я снова слышу ее после стольких лет! – с удивлением промолвил Густав.

Затем холодок побежал по его спине.

"Означает ли это, что я сегодня умру?” – задумался священник. Тяжело упав на скамью, он попытался успокоиться.

Он прожил долгую жизнь, которая отнюдь не была легкой. Подумав об этом, Густав посмотрел на свои руки, иссеченные морщинами и шрамами. Ладони выглядели, как свитки пергамента, на которых была записана вся его жизнь.

"Но ведь храм еще не восстановлен до конца, и не все верующие собрались…”

Звук затих, а жрец еще долго ловил напряженным ухом его эхо, мечущееся под высоким потолком, глядя на высеченные из камня своды. Стояла полная тишина, и только бьющееся сердце нарушало торжественное молчание святилища.

Из коридора послышались легкие шаги, шорох кожаных подошв по камню. Кто-то пришел. Густав медленно поднялся и пошел на звук. Вглядываясь в темноту притвора, он уже догадывался, кто это.

Первым возник силуэт высокого юноши с гордой осанкой и холодным взглядом, затем появилась полная фигура подростка. Как только они вошли в святилище, последний луч света, пробившись сквозь витражное стекло окна, упал на них, окрасив их лица и одежду в красный цвет.

– Мой господин Казимир! Господин Торис! Я рад снова видеть вас! – воскликнул Густав и прищурился, насупив взлохмаченные брови.