Сердце статуи

Булгакова Инна

— Ну, я думаю. И ты абсолютно не помнишь, кто тебя…

— Абсолютно все равно.

— Это на тебя не похоже, Макс.

— Значит, я переродился. А что, собственно, вам угодно?

— Давай на «ты», а то мне не по себе.

На «ты»? такого дядю? Ах да, я тоже дядя.

— Давай.

— Просто навестить. Иван к тебе никого не пускал.

— Кто такой?

— Твой друг невропатолог.

— А, Иван Петрович. И он мой друг?

— Нас трое, — пояснил странный человек и улыбнулся, как оскалился. — Ты, Иван и я.

—

Я только с неделю как очнулся.

— Иван сказал: память, возможно, вернется, — он помолчал и добавил вскользь: — А возможно, нет.

— Да зачем мне она?

— Зачем? Возьмем, например, гроб. Кто его прислал?

— У меня кто умер?

Странный человек отвернулся и не ответил.

— Мне в больнице говорили: у меня нет близких.

— Ты одинок.

— Может, и к лучшему.

— Я надеялся… понимаешь?.. что у тебя какие-то проблески, ну, насчет той пятницы, 10 июня.

— Никаких. Я предполагаю, что с кем-то надрался и подрался.

— Мой друг долго молчал, глядя на закат, потом выговорил:

— Все гораздо ужаснее, Макс. Как ты себя чувствуешь?

— Голова все время болит, но я почти привык. Ты тоже скульптор?

— Нет, ювелир.

Боковым зрением я уловил, как шевелятся кусты в соседнем саду, за скульптурой. Там кто-то был, но я не рассмотрел.

— Поеду, пожалуй? — сказал Семен вопросительно.

— Поезжай.

Он поднялся, двинулся легкой скользящей походкой меж «золотыми шарами», обернулся.

— Ах да! Органы, конечно, забрали твою записную книжку. Вот моя визитка.

Вернулся и протянул кусочек глянцевитого картона. Шикарно! Золотая шестикрылая фигурка, под ней золотыми буквами: Акционерное общество «Авадона»; сбоку — генеральный директор Колпаков Семен Семенович. Адрес и три телефона.

— Так ты иностранный подданный, что ли?

— Я наш, — ювелир улыбнулся насмешливо и печально. — Эх, Макс, ты ведь живешь в 74-м. а у нас теперь капитализм.

— Серьезно? Куда смотрит партия?

— Туда и смотрит.

Я спрашивал машинально, как о чем-то мало меня касающемся: они живут в мире живых, а я пребываю в ином измерении, смертном.

— Послушай, я сумасшедший или вы все?

— Мы все.

— Что такое «Авадона»? почему «Авадона»?

— Для красоты.

— Знакомое слово, я слышал…

— Слышал? — человек вдруг побледнел. — Что ты слышал?

— Это ведь из мифологии?

— Да. Ангел смерти.

Какое-то мгновенье мы смотрели друг на друга, он повернулся и ушел.

2

Я посидел на крылечке. Темнело. Голова пустая и болит. Не хочу к Авадоне, хочу туда, в юность, в семидесятые. Или вернуться в палату?.. Ага, чтоб в главную психушку отвезли!.. Я поплелся в сарай.

Гроб стоял разверстый, поджидая. Захлопнул крышку, взял с полки гвоздь, в третий раз поднялся по ступенькам. Ах, как тяжко входить в этот

дом, но ежели нет у меня никакого пристанища… не в гробу же ночевать. Долго ковырялся в замке, открыл. Пахнуло пыльным запустеньем и каким-то едва уловимым сладковатым ароматом — знакомым, но сейчас не определить… Просторные, чуть не в пол-этажа сени — полутемные — свет падает из двух овальных оконцев в мелких решетках по обеим сторонам от входа. Мягкие диваны и кресла, ковры, зеркала, книги по стенам, картины и иконы… Справа, видать, спальня — широкая тахта, покрытая черным мехом (сколько ж я огребал на своих статуях?). Слева — кухня, ванная и туалет. В центре прихожей (нет, тут более шикарное название подходит — холл) — лестница на второй этаж.

Я поднялся, открыл дверь и зажмурился. Мне не сказали… здесь прошел бой. Гипсовые обломки, деревянные, искореженное железо по всему полу. И над этим крошевом мой больной двойник сюрреалистически отражается в высоком с полу до потолка зеркале — тоже в осколках, почему-то не осыпающихся.

Странный сладкий аромат усилился. А где кувалда, та самая?.. В органах! Меня вдруг разобрал безобразный, на грани рыданья смех? Я хохотал и хохотал, в последнем луче блеснуло в белой пыли что-то… Подошел, нагнулся. Засохшие пятна, должно быть, крови. Истерика иссякла, на лестнице заскрипели шаги. Ага, пришли добить — и молниеносно я ощутил гнев и могучую силу в мышцах. Подхватил какую-то железяку с пола — долото.

В дверном проеме возникла девушка. Снизу — я так стоял, согнувшись, на коленях — она показалась какой-то статуей богини. Брунгильды (мельком отметил, что помню Вагнера, значит, в юности слышал «Кольцо Нибелунга»). Высокая, статная, в свободно струящемся голубом балахоне, голубые глаза и распущенные черные волосы. Мне она не понравилась (явно не в моем вкусе), а она подошла, присела рядом на корточки, погладила меня по щеке и сказала:

— Бедненький мой!

«Мой»? Это странно. Я не пошелохнулся.

— Тебя отпустили?

— Сам ушел.

— Я позвонила в дверь, никто не ответил, ну и… Вот ключ и почта за два месяца.

— Это вы в кустах прятались?

— Я не… — она не договорила, в голубых глазах мелькнуло что-то.

— Там моя работа в саду?

— Ты так ничего и не вспомнил? — изумилась девушка.

— Амнезия. На последние двадцать лет наложен запрет.

Мы поднялись и стояли среди обломков.

— Значит, ты меня не любишь?

— Простите, ради Бога. Я вас не знаю.

Она коротко рассмеялась, словно вскрикнула.

— Что ж… не буду вам мешать.

— Погодите! Моя работа?

— Это ваша последняя вещь называется «Надежда».

— Почему надежда?

— Так меня зовут. Вы работали от зари до зари неделю и сделали мне подарок. 10 июня в пятницу.

— А, в ту самую!

— Ночью я нашла вас тут мертвым, ни пульса, ни дыхания. Вам тяжелы эти подробности?