Сердце статуи

Булгакова Инна

Он вроде смягчился.

— Передо мной — нет. Но я в бешенстве, что сестра втянута в ваши похождения.

— В какие похождения?

— С вашими женщинами, с вашими статуями…

— Вам известно, что статуя качнула головой?

— Не сходите с ума.

— Но вы же видели ту женщину? Видели?

— Какую?

— Она шла ко мне ночью, помните? 10 июня.

Очень красивое, загорелое лицо его потемнело.

— Ну и что?

— А то, что после

ее визита меня нашли полумертвым.

— Вы намекаете, что это она вас…

— Да ведь маленькая женщина, вы сказали! Разве она со мной справилась бы?

Он не ответил. Потом спросил бесстрастно:

— Вы ищете убийцу?

— Не знаю. Наверное, надо… но я боюсь.

Он пожал плечами.

— Что ж, вам остается только вспомнить… чье-то лицо, например.

Почему-то его слова привели меня в ужас. И я поплелся к частоколу по холодной траве, бормоча:

— Я болен, мне некуда деваться…

— И все же оставьте Надежду навсегда! — донеслось странным эхом вслед.

«Оставь надежду всяк сюда входящий». Я вошел в дом. вспомнить чье-то лицо… Вошел в ванную, встал перед зеркалом. Монстр, чудо-юдо… кроме глаз и губ, ничего не видать, так зарос. Я стал другим (все говорят), надо довершить перевоплощение. Взял ножницы, потом бритву (правда «жилетт» — лучше для мужчины нет), и после долгой борьбы сотворил себе другое лицо. Неузнаваем. Узнают ли на почте по паспорту?

Узнали. Оказывается, я им хорошо знаком. Однако денег на почте нет. Как это? Когда будут? Неизвестно. Вот дурдом! Хорошо, я из секретера пачечку прихватил и оплатил телефон и свет.

Тут почтальонша подошла в платочке, с сумкой, улыбнулась как «своему». И я улыбнулся — прелестная женщина. Вам, говорит, «Христианский вестник» по-прежнему оставлять? А я не выписываю? На него нету подписки. Подпольное издание? Что вы! Она посмеялась. Просто вы меня попросили. Оставляйте, если вам не трудно.

Потом тетидунин дом нашел (у нас же в Змеевке), вещи отдал. Хотел расплатиться, «дед» ее деньги не взял. За прокат, говорит, да еще такой ветоши, стыдно брать, не по-божески. В больнице мой побег впечатления особого не произвел, и койка уже занята новым помешанным.

А когда я уже к себе на Солдатскую свернул, меня какая-то старушка догнала, бодрая такая, шустрая. И заявляет сурово:

— За тобой, Николаи, десять тыщ, забыл?

— Все забыл. Вы кто?

— Не придуряйся!

— Я память потерял, вчера из больницы.

— Про больницу мы знаем. Правда, что ль, ничего не помнишь?

— Честное слово.

— Ну, так я к тебе прибираться ходила.

— Побираться?

—

Ты хоть не злой, Николаич, но вредный человек, ехидный.

— Бабушка, я болен. Вот деньги. Теперь вряд ли смогу домработницу держать.

— Так мы ж с тобой не разговариваем.

— Как не разговариваем? Из-за чего?

— Пес его знает, прости Господи. Слово за слово, сцепились… «Ноги моей!..» — говорю. А ты: «И не надо!» А потом посчитала: десять тыщ за прачечную, забыл?

— Когда же мы сцепились?

— Аккурат в начале июня. А потом соседка говорит: хозяина твоего прибрал господь. Ан не прибрал! Долго жить будешь.

— Спасибо.

— Вот ведь не вовремя «сцепились»! Могла бы стать отличной свидетельницей.

Едва до дому доплелся, стертые ноги в туфлях болят, голова болит. И пустота. На веранде в шезлонге сидит невропатолог, глядит в изумленьи.

— Макс, это ты? Не узнать!

— Вот, начинаю новую жизнь. Иван Петрович, а мы с вами друзья, оказывается?

Он улыбнулся с мягкой усмешкой.

— Старинные приятели.

— Старинные?

— С молодости.

— С двадцати лет?

— Ну, где-то так.

— Вы должны знать про меня, про моих родных…

— Нет, нет. Мы недолго знались.

— Как это?

— Просто. Институты окончили, жизнь разметала.

— Я при вас еще перешел на скульптуру?

— При мне, но никаких катастроф в связи с этим в твоей судьбе вроде не было.

— Значит, мы уже в больнице встретились?

— Нет, лет десять назад как бы заново познакомились, через Сему. Что ж ты сбежал-то, а?

— Невмоготу там. А здесь еще хуже.

— Поехали в Москву в мою клинику.

— Ради Бога, не надо!

— Ну, ну, успокойся.

— Так вы не у нас работаете?

— Нет, я специально к тебе приезжал.

Такая заботливость показалась мне чрезмерной, даже подозрительной.

— Ладно, пойдем в спальню, ты ляжешь.

— Зачем?

— Займемся психоанализом.

— Нет, Иван Петрович, извините. Мне тяжел больничный дух. Надеюсь, сам справлюсь.

— Хорошо, просто побеседуем. Для твоего спокойствия я не буду употреблять специальной терминологии. Все — перед тобой не врач.

— Ко мне вернется память?

— Пятьдесят на пятьдесят. У тебя амнезия не тотальная, а частичная, сквозная, так сказать.

— Да, я все время ловлю себя на мысли, что рассуждаю не как студент.

— Вот-вот. Кабы тебе было двадцать, я б с уверенностью сказал: память вернется. В шестьдесят — нет, поздно. Ты как раз посередине.