Сердце статуи
Шрифт:
Загнав куда-то в глубь подсознания идиотскую идею, я вошел в калитку, пошел по дорожке, пытаясь разглядеть сквозь блеск «золотых шаров»… ее не видать. Взошел на крыльцо. Андрей в черном трико роет у изгороди яму… Это что значит? Заныло сердце, я сбежал по ступенькам, подошел.
— Добрый вечер.
Он кивнул; кивок как-то оригинально совпал с судорожным движением шеей.
— Что это вы копаете?
— Могилу.
— Для кого?
— Для останков вашей статуи.
— Извините за изуверство,
— Как это?
— Помните наш разговор о том, что мое «творение» вам мешает?
— Ну и что? Я человек нормальный.
— А когда вы впервые увидели «Надежду»?
— Не помню.
— 10 июня вечером?
— Точно нет. Я сразу открыл дверь и прошел к себе в комнату. Ваш допрос меня удручает.
— Потерпите немного. Дверь была заперта?
— Конечно. Я был уверен, что Надя спит.
— Однако она не спала… — произнес я машинально и встретился с пронзительным взглядом голубых, как у сестры, глаз. — Как вы с Надей похожи! Где она?
— У себя… не беспокойте. Надя уснула.
— Надя не спит по ночам? — я был поражен.
Он взглянул исподлобья.
— Я всегда боялся нервного срыва. Главное — дисциплина, твердый распорядок дня, уравновешенность жизни.
— Вот почему вы ее послали на физкультурный.
— Что значит «послал»? У нее великолепные данные. Будьте с ней добрее, Максим Николаевич, мягче.
С чего это он так подобрел? Я глядел во все глаза.
— А вы-то куда денетесь?
— Я вообще говорю.
— Скоро конец, Андрей. Мои друзья признались.
— Признались? В убийстве?
— Пока нет, но это вопрос времени. Оба были на месте преступления, и оба связаны с Верой. Доктор должен был провести с ней «медовую» неделю на Оке, а она провела ее с Колпаковым.
— Ту неделю? — спросил он напряженно.
— С 3 по 10 июня. Есть улики и доказательства. Теперь дело за Котовым. Он их расколет.
Андрей, не отвечая, улыбнулся с горечью и продолжал работу. Я перемахнул через изгородь.
— Андрей, достаточно. Сейчас я принесу.
Под вековым дубом так и остался стоять невысокий пьедестал — выбито «Надежда» — с искореженным металлическим каркасом. Уродец с уцелевшей левой рукой девы и ее круглым коленом, на котором покоилась разбитая голова юноши. Даже символично. И впервые робко подумалось: я ей сделаю новый подарок, другой, лучше!
Приволок останки к яме и сбросил во влажную глинистую глубину. На какое-то время мы застыли, словно почтили усопшую минутой молчания — и в жуткую эту минуту меня посетило мистическое ощущение. Словно и впрямь некая статуя качнула головою, приоткрывая сокровенный смысл преступления.
Мы собрали под дубом осколки, побросали в яму, Андрей начал ее закапывать. У меня было чувство, что мы, как
— Помните ночь после очной ставки, Андрей?
— Это когда вы «Надежду», — кивок в яму, — грохнули?
— Ага. Меня потянуло к деве…
— К деве?
— К «творению»… какое-то таинственное любопытство. Я отправился в ваш сарай за кувалдой и из открытого окна услышал разговор, точнее, отрывок.
— Что вы услышали? — он дернул шеей и выпрямился, опершись о лопату.
— Ваш голос: «На темной одежде была кровь, таким образом произошла подмена — по контрасту». А Надя попросила вас…
— Помолчите! — приказал он жестко, даже угрожающе и вдруг улыбнулся, неестественно, словно актер-неудачник.
Его слух был тоньше моего: на веранде показалась Надя в белых шортах и маечке, с ракеткой в руках. Андрей прошептал:
— Если не хотите ее погубить — ни о чем не спрашивайте.
34
У меня язык к гортани прилип. А ведь я раньше (все время) чувствовал и вот убедился: эта юная прекрасная пара, брат с сестрой, ужасно замешаны. Может быть — так ведь я подумал! — мое объяснение в любви — главная загадка происшедшего. Нет, она не убийца, Боже сохрани, но он прав: не надо колыхать. Пусть играют они беспечно, беспечально (как прежде, до меня) на душистой лужайке сада в лад с ветром, летом и солнцем.
Я бросил на нее прощальный взгляд, перелез через изгородь и скрылся в доме, в глубоком мягком кресле, с бьющимся отчаянно сердцем. И с пол-литровой банкой. Конечно, я себя обманывал, я знал: дверь распахнулась и в резком просверке захлопнулась.
— Макс, где ты был? — спросила она устало.
— Ты не поспала?
— Это неважно. Главное…
— Главное — это ты.
Я вдруг успокоился: пусть замешаны, ведь никто не узнает, кроме меня.
— Надя, я люблю тебя.
Она кивнула.
— А ты очень любишь брата.
Опять кивнула и села напротив через столик; стояли потемки, слабо рассеянные началом заката в овальных оконцах.
— Я не хочу ни о чем спрашивать…
— О чем? — она беспокойно шевельнулась в кресле. — Ты что-то вспомнил?
— Это, по-моему, дело безнадежное.
Невольно я наблюдал за ней: как она сразу расслабилась, откинулась на спинку. И продолжал вопреки желанию:
— По мнению невропатолога, своим беспамятством я подсознательно защищаю близкого, даже дорогого мне человека.
— И ты ему веришь? — спросила она с язвительной усмешкой и вдруг дернулась головой, судорожно, как брат. Какое-то едкое неизъяснимое ощущение пронзило душу… чуть не ненависть. Я продолжал настойчиво (зачем, Господи, я не в своем уме!):