Сердце странника
Шрифт:
Через одиннадцать минут подал сигнал его сотовый телефон, номер которого он собирался сразу же поменять.
— Фирма «Комбат К°» слушает, — ответил он бодрым голосом менеджера солидной фирмы.
— День добрый, — прорезался в трубке робкий женский голос. — Скажите, вы уничтожаете тараканов?
— Тараканов, муравьев, грызунов. В любые сроки и с гарантией, — сообщил полуправду Тимофей. Полуправду потому, что такой фирмой он, конечно, не являлся, но жидкость, приготовленная им из порошка, купленного в обычном хозяйственном магазине, обещала полную победу над насекомыми.
— Не могли бы вы к нам приехать? У нас тут целое нашествие. Ужас какой-то!
— Конечно. Наши сотрудники могут выехать немедленно. Какой
Она продиктовала адрес, который Тимофей и так знал наизусть.
— Хорошо, записал. Сейчас будем. Ждите.
Переодевшись в комбинезон и натянув на самые глаза бейсболку, Тимофей достал из багажника приготовленный садовый опрыскиватель и специальную маску. Со всем этим снаряжением он снова отправился к зданию института. Сверившись с часами, он подошел к телефону-автомату на углу здания и позвонил по официальному номеру «Органа-Сервис».
— День добры, — нарочито низким голосом сказал он, когда на том конце провода ему ответили, — у вас работает эта… Андрэй Михалыч Догилеў?
— Да, конечно. Сейчас соединю.
После веселой мелодии Тимофей услышал голос Болтуна.
— Слушаю вас.
— Андрэй Михалыч Догилеў?
— Да, а кто это?
— Ага, значыт, так. Из милиции вам звонют. Старшына Свирыдюк. Мы вашу машыну забрали на штрафную стаянку. Вот так.
— Мою машину? Зачем? В чем дело?
— А не нада ставить, де не паложана. Вот, прыязжайте. Будим разбирацца. Вот так. Савецки райадзел. Миласти просим.
— Господи! Я сейчас приеду!
— Ношками прытопаеш, — загоготал в трубку Тимофей и нажал на рычаг.
Надо ли говорить, что через считанные минуты Болтун вылетел из дверей института и побежал к месту, где он утром парковал свою машину. Разумеется, машины на месте не было. Сто долларов парням из техслужбы хватило, чтобы они согласились отволочь воющую сигнализацией «хонду» на двести метров от здания. Через пять минут сигнализация успокоилась, а Болтуну было обеспечено милое развлечение на целый день под названием «Я ищу свою машину».
Колька.
Ник.
Вера задумчиво повторяла это имя.
Такой смешной. Большой мальчик, всеми силами старающийся казаться взрослым. Неловкий и удивительно проворный одновременно. Особенно забавно наблюдать за ним на дискотеках, да и вообще за мальчишками. Как же они любят себя подать, выпятить свои достоинства и таланты! Как любят копировать каких-то своих героев-идолов! Как любят играть на публику. И в каких же испуганных щенков превращаются, стоит только чему-то измениться в их жизни.
Кто мог подумать, что Ник, которого она видела сейчас, так разительно отличался от Ника, выигравшего маленькую войну с Максимусом — учительницей алгебры. Анна Максимовна (или Максимус) давно зареклась цепляться к Кольке. Колькин интеллект с удивительной легкостью справлялся с любыми поставленными задачами. Максимуса больше всего раздражало то, что Колька не прилагал к ее предмету «видимой работы». Однажды, еще до десятибалльной системы, она поставила ему жирный трояк с минусом за абсолютно правильно написанную лабораторную. Как представитель современной молодежи, вскормленной демократией, Колька резонно поинтересовался причиной такой явной дискриминации. Анна Максимовна лишь посоветовала ему не дерзить и хорошенько подумать об экзаменах. Дело дошло до директора. Лысый усталый человек в директорском кресле посмотрел на Колькину тетрадку с заботливо выведенным красным трояком, на самого Кольку, потом на Максимуса и спросил:
«Ну и в чем проблема?»
«Я считаю, что он заслужил именно эту оценку», — заявила Анна Максимовна, даже не глядя на своего ученика, осмелившегося оспаривать ее решения.
«Задания решены правильно. Вы, как я понимаю, не настаиваете на том, что он списал их. Так в чем же дело?»
«Он не прилагает видимой работы, Константин Романович. Вот в чем дело».
«Ваша
Максимус был повержен.
Как Кольке удавалось быть умным и вместе с тем безнадежно глупым, будто каким-то непостижимым образом в одном горшке способны готовиться и холодное, и горячее блюда? Такого не могло быть, но так было. Он был одним с ней наедине и совсем другим на публике. Наедине — иронично-легкий, иногда показушно-обидчивый, как избалованное или слишком впечатлительное и оттого ранимое дитя, иногда непередаваемо уютный и близкий. А при всех — беззастенчиво нагловатый, любивший картинно покурить за старым садовым сарайчиком в компании вульгарных матерящихся школьниц, почему-то считавших себя по этой причине чрезвычайно неотразимыми. Наверное, в этом было какое-то особое неосознанное лицемерие. А если попросту, то выпендреж, выскакивавший, подобно сыпи, у людей, отчаянно нуждавшихся в самоутверждении. Сама Вера не курила, потому что не нуждалась в самоутверждении такого сомнительного свойства, мало интересовалась классными интригами и предпочитала говорить прямо, без лукавства, которым страдали многие ее одноклассницы, бегавшие на переменках за сарайчик покурить, а дома, вероятно, стыдливо зажевывавшие сигаретный запах «Орбитом» или апельсиновой карамелькой на палочке. Слюна через зубы и сигарета между пальцев тринадцатилетней — пятнадцатилетней девчонки — омерзительнейшее зрелище. Привыкнуть к нему Вера не могла. За это Веру не то чтобы не любили, а как-то обходили вниманием. Девчонки не приглашали ее на дни рождения, а мальчишки не домогались внимания. Вера тоже не напрашивалась в их компании, предпочитая наблюдать со стороны за этими размалеванными актрисками, соревновавшимися в нарядах, громогласном смехе и умении виртуозно послать подальше нахала-сверстника. Она понимала Ника, любившего позубоскалить с ними. Она могла понять любого мальчишку на его месте, потому что мальчишки всегда отдавали предпочтение девчонкам, обладавшим легкомысленным, пошловатым кокетством и показной беспечностью, пробовавшим силенки будущих «охмурительниц». Но она не могла принять этой Колькиной двойственности. Иногда просто ненавидела его за чрезмерную игру в компанейского пацана со всеми ироничными выпадами, насмешками над менее говорливыми, за безосновательную браваду и неуместную ершистость перед старшими. Взять хотя этот его спектакль под названием «уход из дому». Типичный показатель взрослости Ника. Вернее, отсутствия оной. Надулся, и плевать ему на весь свет. Я — самый обиженный, самый обделенный. Смотрите на меня! Ничего не страшно. Все могу. На всех могу плюнуть. В том числе и на себя. Какая тут учеба, если всю жизнь решился бросить коту под хвост?
Ах, какой он, наверное, представлял ажиотаж в школе! Сколько пересудов о себе, любимом, сколько шума — Ник Захаров ушел из дому! Вы только подумайте! Что же с ним теперь будет?
Дурачок. Глупый, самовлюбленный мальчишка.
Вера ему так и сказала несколько часов назад. Много всего сказала. Она уже и не помнила подробностей. Но у нее осталось впечатление правильности сказанного. Правильности до последней интонации. Мать он давно не слушал, отца не слишком уважал, к кому же ему еще прислушиваться?
О, она, Вера, нисколько не заблуждалась насчет его отношения к ней. Всего парочки романов Барбары Картланд хватило, чтобы приобрести иммунитет к разной романтической чепухе. Стоило только сопоставить эти романчики с реальностью.
«Думаю, мне следует подняться наверх, навестить графиню, — сказала Гизела».
«Вы ускользаете от меня, — тихо промолвил он. — Что ж, я отпускаю вас… но с условием, что вы не заставите графиню обедать с нами».
Напыщенность чувств, как и любая другая напыщенность — не важно в чем, — всегда смешна.