Сердечная терапия
Шрифт:
Игорь на мгновение замер, не столько не в состоянии дать собственную оценку новости, сколько без иллюзий представляя Антонинину оценку этого факта.
– Замужем?
– Вдова.
– А-а-а…
– Так что? Я могу надеяться, что обойдется без сцен?
– Ну… Я постараюсь. Но ты же знаешь маму…
– Знаю. Поэтому я мог молчать до последнего и жить своей жизнью. Уже не маленький. Но я хочу по-человечески, тем более – Рождество…
– Да, конечно. Так вы с ребенком придете? – спросил Игорь, еще не до конца осознав новость.
– Нет, вдвоем, ребенок сейчас гостит у дедушки с бабушкой. Ну все, я с работы, больше не могу говорить. Тогда до завтра! Пока. Маме привет.
– Ладно. Пока!
39
Сегодня Яна наконец-то вернулась в свой кабинет в детском саду. «Отметила» новогодние праздники в больнице, так и не насытилась карпатским воздухом и горными красотами, зато получила на память шрам на животе и лишилась того отростка, который время от времени давал о себе знать еще в школьные годы, но без последствий. Однажды ее даже забрали из школы в больницу, сделали анализ крови, заодно и клизму поставили, а потом посовещались и отпустили домой. Вот, оказывается, когда ему суждено было напомнить о себе!
«Ну и противный! – хмыкнула Яна. – Не мог взбунтоваться, когда я вернусь с гор? Э-хе-хе… Зато теперь по этому поводу можно не беспокоиться!»
Она медленно бродила по кабинету, поливала цветы в вазонах, перебирала на стеллажах изделия ее «курсанток» – среди них попадались очень даже славные работы, и то, что их удавалось реализовывать на Андреевском и в разных «хэнд-мейд» лавочках, само за себя говорило. Яна неожиданно вспомнила удивительные броши Шурочки и улыбнулась. Что-то в них было такое… Не каждый оценит, но Яна сразу почувствовала очень позитивную энергию, сконцентрированную в них. Неожиданный микс народного с современным, текстиля со стеклярусом и бисером; вязания, вышивки и нанизывания. Сочные цвета перекликались с колоритом рисунков полесской художницы Марии Приймаченко, которую ее односельчане считали «немного того», собственно, и сельскую художницу Катерину Белокур когда-то тоже не принимали ее соседи.
«Что же за судьба такая женская? – думала Яна, разглядывая зимний день за окном, голые свечи тополей, типичную безликую девятиэтажку напротив. – Когда Господь посеял в человеке зерно таланта и тот не может противиться силе его роста, оно вырывается такими картинами. Всем от этого должно быть радостно, почему же художника тут же причисляют к юродивым, считают его «не таким»? Вот если бы он пахал землю, как все (хотя и это его не минует, как и другая деревенская работа), – то был бы нормальным, если бы пил-гулял-дрался, то общество поняло бы это и простило, а вот «возвышенность духа», Божий дар, люди не принимают, не прощают, боятся этого, считают чем-то инородным и даже опасным. В городе такому человеку живется еще так-сяк, хотя и здесь творец – существо странное, ну а в деревне…»
Яна вздохнула, села за стол, расставила перед собой коробочки с бисером, и руки сами начали что-то из него творить, нанизывая на тонкую иглу. Она считала себя не художником, а скорее ремесленником. Знала, что ее творчество – только средство, способ контакта с собственным миром и терапия для тех, кто приходит к ней поучиться. Безобидное, безвредное лекарство для души.
За работой ей вспомнилась когда-то прочитанная в статье история Марии Приймаченко и ее сына Федора. Нездоровая, всю жизнь хромая на одну ногу, эта деревенская женщина, видимо, получила свой дар в компенсацию врожденного недуга. Но сельская община словно опасалась ее, будто видела Мария людей насквозь. Она рисовала свой вымышленный мир и даже учила сельских ребятишек рисовать, да и сын Федор в работе с утра до ночи, безотказный помощник любому, но – «не такие» они были. И приехал однажды к ним
Приехал. И потопали по улице люди. А журналист с Федором приглашали их: «Заходите! Посмотрите!» Нет. Не идут. Не до того им. «Заходите!» – «Да мы это видели…» – и идут мимо двора дальше…
Так никто и не зашел, и вот уже протопал последний, не оглядываясь.
«Вот так… – вздохнул Федор. – Хорошо, мама из дома не вышла…»
И сжалось у Яны горло от этих воспоминаний, и вытерла она слезы, так же, как в детстве, когда читала книгу о Катерине Белокур, которая всю жизнь, даже в войну, рисовала цветы… Вот такие женщины. Ни личного счастья, ни понимания, а признание пришло где-то на самом краешке жизни, а уж потом-потом оказалось, что произведения их бесценны, и зарубежные художники и знатоки перед ними снимали шляпы… Так и с грузинским художником произошло, с Нико Пиросмани, – был бедным, бездомным, словно юродивый, а оказалось – гений…
Яна еще раз вздохнула и поморгала, чтобы лучше видеть бусинки, которые послушно укладывались каждая на свое место. Она прожила всю жизнь в Киеве, не очень представляла себе деревенский быт и нюансы отношений между соседями, но судьбы тех сельских художниц задевали ее за живое.
«А с чего это на меня вдруг накатили эти мысли? – встрепенулась Яна, откручивая назад ниточку своих размышлений. – А, да! Шурочкины броши! Славные, правда, славные. Но оценит ли их Антонинина гламурная подруга из салона? Ой, хоть бы женщине улыбнулась удача! Она заслужила!»
У Яны и мысли не было и самой проситься в тот салон, хотя многое умела делать руками. Но, во-первых, не так уж хорошо шила, а во-вторых (или это было «во-первых»?), меньше всего хотела она каких-то благодеяний со стороны Антонины…
Ее мысли снова изменили курс и закружились вокруг чужой семейной истории, в которую она вошла без спросу и теперь пыталась усилием воли выйти из нее, хотя уже не могла не думать об Антонине, а особенно об Игоре, который хоть и недолюбленный, но все равно – чужой муж…
40
Неожиданный стук в дверь заставил Яну вздрогнуть, и в правом боку сразу отдалось болью.
– Можно к вам? – На пороге стояла дежурная нянечка.
– Да, заходите, – пригласила ее Яна. – Вы кого-то ищете? Может, Александру? Так ее еще нет.
– Нет, про Александру я в курсе. Она здесь уже не ночует.
– Как это? – от неожиданности округлила глаза Яна.
– Да вот так, как вернулась из дома, больше не ночевала.
– Но… Как же? А ее хоть кто-то видел с тех пор? – заволновалась Яна.
– Да, конечно. Она вечером приходит, моет, как и раньше, но не остается.
– Странно! – пробормотала Яна, чувствуя, что что-то пропустила, пока болела, хоть быстро ее выписали.
Домой из больницы она поехала на такси, воспользоваться предложением Антонины не посмела, а тем более – предложением Игоря. Первой она вежливо пояснила, что заберут ее друзья, а второму ничего не ответила, просто перестала реагировать на звонки.
– Так вы ко мне? – удивилась Яна.
– К вам. – Женщина присела на стул и уставилась в пол. – Здесь у нас трудно хранить секреты, и я знаю, что к вам ходят люди… поговорить. В основном женщины. И что им помогает… – Посетительница бросила недоверчивый взгляд на Яну.