Сердоболь
Шрифт:
Упал в податливую мякоть дивана у вахты. Что дальше? Пока всё просто. Во-первых, один неуклюжий звонок. «Добрый… ага, да. Здесь, в фойе. Десять минут? – я жду. (Заревел страшный зверинец, задвигались стулья, захлопали разом все двери – потусторонний хаос, из которого я чудом ухватил "квитанции?") Счета? Взял. Они с собой. Жду-жду вас, на диване тут, слева от…» – уже не ясно, с чем согласное моё «ага» опечатало звонок. Перевожу дыхание – что-то я совсем в поту.
Стало быть, у меня около десяти минут. Я вынул из рюкзака стопку бумаг – разгладил, ощупал, положил на колени. Осмотрелся и выдохнул. Потом достал ручку из грудного кармана и записал на верхнем конверте: «Карповка – втачной рукав Невы, хотя для судоходства, увы, слишком тесного кроя». Минуту подумав, чуть ниже: «Карповка отлучает Аптекарский остров от Петроградского». И тут же, не раздумывая: «Карповка ещё не замёрзла». Ручка застыла над следующей далее пустотой. Я убрал её обратно в карман, перечёл написанное и улыбнулся. Взял в руки конверт, превращённый в стихийный зародыш искусства, – сложенный пополам жёлтый лист, в котором лежали
Стуча зубами, бледны от тоски, -
симптом патологий, вызванных длительной ингаляцией каждениями местных болот, которые нашим предкам так и не удалось полностью осушить. Нет-нет, я совсем не превозношусь, наверняка мой вид был так же бледен и сердит: не хожу же я в респираторе. Уютно вминаясь в диван, я написал Ване: «Содомиты у Данте тоже вечно бегут, так что…», но не дописал и не отправил, почувствовав сосущую лень, – тем более, что смешок вырвался и исчез.
Ваня относительно остальных переплачивает за двустворчатый дверной проём, два высоких окна на улицу (у остальных окно одно и во двор), резную розетку в центре паркетного пола – всё ссохшееся, скрипучее, – гротескный лепной ободок по периметру потолка, нерабочую голландскую печь с одним изразцом, покрытым несчётным числом слоёв масляной краски («soviet upgrade of royal style»). Он вообще очень за многое переплачивает, и случается, что неделю сидит на грече со сливочным маслом. А потом – победоносная походка, грудь колесом и рюкзак, утяжелённый двумя Chablis (поскольку «Пушкин пивал Chablis»). Смакуя unpacking, он опорожняет рюкзак, звонко стучит бутылками о буфет со словами: «Сегодня вечером здесь планируется возлияние во имя бога нашего Вакха. Вы званы, – и Лёве с издевательским прищуром: – Твоя зазноба ожидается». Лёва пунцовеет и с лёгким раздражением бурчит: «Откуда ты вообще деньги берёшь?» – «А, это?.. Эскорт, контрабанда чёрной икры, героина, санкционной колбасы…» – «Окей». «Друг мой сердитый, у меня ставка в театре…» – Ваня гладит его по плечу и удаляется.
А потом врывается в один известный сентябрьский вечер неразутым ураганом, – врывается и яростно декламирует: «Королева – всё. Чарльз не отрёкся. Уильям – принц Уэльский!» – с таким манером, с каким следует исполнять стихи:
Сегодня Трою заняли ахеяне.
Нестройный там сейчас, наверно, гул стоит. –
и из оттопыренных карманов его дождевого плаща один за другим появляются четыре Guinness: «За упокой её Величества – прежде, после – за long live убийцы Дианы…»
Как кожное высыпание может свидетельствовать о проблемах с почками, так – симптоматически, – обронённым как бы нечаянно, скажем, мягким «ж» в «Разъезжей улице» или «проезжей части» свидетельствовало о себе его глубинное убеждение, что в начале прошлого века рванул какой-то горючий баллон, размозжив причудливую лепнину, которую, как рассеялся дым и осела пыль, заделали кривой фанерой, просто чтобы из образовавшейся дыры не сквозило. Взрыв этот всех оглушил, обеспечив нечто наподобие долгой немой паузы, в которую контуженый судорожно ворошит руками, отыскивая предметы, а вместо любых звуков ему слышна лишь долгая высокая нота, – и только недавно все более-менее стали приходить в чувства. Процитируй кто рядом с ним соцреалиста или поэта военного времени – Ваня порвётся негодованием: «Что за дичь? чтобы культура, заметившая лес и как он роняет свой багряный убор, могла стерпеть подобный канцелярский высер?!»
Впрочем, это мой довод, и он основан лишь на симптоматике, которую я декодирую на свой страх и риск, в меру собственной врачебной практики. Хотя мы почти всегда располагаем как раз-таки лишь симптомами чего-то такого, что целиком бытует только в нашем воображении, даром что мы сообщаем ему большую реальность, чем самим симптомам. Я привёл это наблюдение, чтобы обозначить некий modus vivendi жителей этого города – нечто вроде: «с повёрнутой головой». Что-то такое сзади, определяющее сейчас. Обычно «сейчас» – это про стиль, манеру, а сзади – что угодно: эфирные вечера акмеизма, дворцовые перевороты, народные восстания, балабановский грузовой трамвай, драповое пальто Бродского (некий подобающий саван для погребения на Васильевском острове) и пр. Всё это довольно милые вещи, но, как мне кажется, совершенно необязательные. Этот город значительно более свободный и современный, чем его принято видеть. Можно расслабить шею и посмотреть вперёд. Например: чуть смещённый от оси Б. Подьяческой и замыкающий её продолженную перспективу Исаакий – это просто-напросто очень красиво, и эта как бы нечаянная смещённость и циклопическое присутствие куполов собора над малоэтажной узкой улицей, – особенно красиво в июльские сумерки, за пару минут до городских огней, которые несогласны с принципом Оккама и вечно плодят лишние архитектурные сущности. Но и не менее прекрасен другой вид: как мартовское закатное солнце, Большой проспект Васильевского острова и пилон вантового моста, которому едва десять лет, – встают в створ. Мост уместен, он как будто всегда там предполагался, словно некая логика места его давным-давно учла, и эту потенциальность оставалось лишь физически
Лето! Мы с ним и сошлись прошлым летом. Он тогда выбривал под корень свои кудряшки, носил полосатые шорты и авиаторы на пол-лица; смыслом жизни считал кого-то угостить вот на этой вот чудо-какой-прекрасной залитой солнцем террасе – всё ради спустя неделю между делом обронённого: «Виделся с ней/ним в прошлый четверг. Выпили по аперолю в "Корнишонах" на Фурштатской, было чудо как хорошо». Мы познакомились где-то и как-то, а я тогда был повсюду на тотальном междукнижье, так что именно он произвёл тот лёгкий толчок в спину, которым я был введён в темноту нашей квартиры, где помимо него жил ещё только один Май, и две комнаты пустовали. Одну занял я, в другую ранней осенью я пригласил Льва, о чём ещё, видимо, расскажу подробнее.
А Май, кажется, жил там всегда. Ваня, проводя мне экскурсию по коридору и удобствам, когда я впервые пришёл осмотреться, указал на закрытую дверь крайней по анфиладе комнаты. «Скит отшельника. Май. Ты его почти никогда видеть не будешь», – заговорщицки прошептал он. Впрочем, это не совсем так. Ко мне он оказался очень даже расположен. Май вообще ко всем расположен, просто он не реагирует на Ванины провокации, чем совершенно беднягу извёл, поскольку нет актёру пощёчины более жгучей, чем пустующие места в зрительном зале.
О нём мне известно очень немногое, причём по большому счёту не с его слов, а так, по слухам. Что-то вроде третьего десятка, проведённого в эмиграции, нечто наподобие развалившегося брака (сплав восточноевропейской и заокеанской стали при нагрузочных испытаниях порвался в самом рыхлом месте – чуть левее центра) и несколько загадочная история о том, как в свой тридцатый день рождения он дёрнул куда-то на West coast и там, сидя в одиночестве на пустынном пляже, всматривался в мутный горизонт, испытывая мучительное желание вернуться всё равно куда, но только бы непременно домой. Сдвигая брови, возражали, что-де «дом» – whatever he means by this – с западного побережья ни при какой погоде не увидеть. И Май на это замысловато возражал, что-де будь дом виден, он не захотел бы вернуться.
На внутренней стороне двери в его комнату, в те штучные моменты, когда она отворена, можно разглядеть скомканную и расправленную бумажку, приклеенную на малярный скотч. Хозяин комнаты мне как-то позволил её прочесть, но контекста не сообщил. В памяти записанное на ней запечатлено так:
«Мама!
Ты говоришь, что геральдический орёл символичен, что одна его голова обозначает невежество, а другая – грубость. Говоришь, что этим исчерпывается то, что он олицетворяет. Хорошо. Скажу, чтобы, может быть, успокоить: в крыже здешнего флага 50 звёзд. Первые две – ты будешь удивлена! – так же означают этих двоих: невежество и грубость. А остальные – всевозможные счета, коих множество. Мне сложно помнить последовательность, прости за немногое: счета за электричество, воду, медицинскую страховку, зубного и ещё 44 наименования.
Я устал переплачивать и устал от той гадости, которую они называют coffee и потребляют литрами. Устал от того, что сахар добавлен во всё, где нет кетчупа.
Целую».
Он был очень немногословен, но если стрелял шуткой, то неизменно попадал правде в глаз. Был случай: Лёва проиграл Ване спор. Конечно, Лев прекрасно знал, что Земский собор был в 1613, но никак не в 1513 году, но ему и в голову прийти не могло, что Ваня в подобных вещах может выказать хоть маломальскую эрудицию; так что он заспорил, сбитый с толку правдой, высказанной лукавыми устами. На кону была драка (Ваня всегда ныл, что драться ему не с кем). Задача – повалить навзничь, не повалив буфет и стол. Супостаты сцепились, а Май, заглянувший на кухню с веером накопившихся у него в комнате немытых кружек, шепнул мне между делом, что происходит «борьба дионисийского начала с аполлоническим». Аполлоническое начало было опрокинуто на шестой секунде.
Все деньги я переложил в один, Ванин, конверт. К уже упомянутым двадцати тысячам Вани – Лёвины пятнадцать и десять Мая (всё пропорционально метрам и достоинствам комнат). Туда же – остальное. Сверху – стопку квитанций. И замер в ожидании, отыскивая в рукаве часы. Часы засвидетельствовали опоздание Ольги Карповны. По мере того, как я сидел там, на диване, погружённый в мысли, а опоздание длилось, мне было всё трудней и трудней не клевать носом – и, пару раз провалившись и очнувшись, я-таки провалился в сон. Без сновидений совершенно сон просто стёр фойе, людей, город, деньги. Все они моментально объявились и утяжелились плотным веществом, из которого, увы, состояли, когда кто-то меня назвал по имени-отчеству, коснувшись руки.