Сердоболь
Шрифт:
И он говорит: «Зачем плывёт Одиссей? Почему не конец пути в Итаке?»
Лев, прерванный на половине ещё не понятно какого слова, отвечает: «Тиресий на острове Цирцеи пророчит ему, что возвращением в Итаку его путешествие не закончится. Одиссей его закончит только там, где…»
Явно раздражённый его всезнайством, Ваня отвлекается от сути и привлекается вниманием к девушке, сидящей против Льва (их разговор он и прервал): она тянет руку к грецким орехам. «Ой! можно порекомендовать… Можно я порекомендую? Вот обмакни грецкий орех в мёд… Ага… А теперь – на курагу и в рот. Целиком в рот, да, вот так… Good?»
«Да, неплохо… (Жуёт.) Блин, да! Очень неплохо, спасибо, Ванечка!» – она наиграно показывает оттопыренный большой палец на правой руке.
«То-то».
Пауза.
Лев: «Тебе чего?»
«Разбираю».
«Ну, разбирай… Так вот. О чём я?.. Да, язык – есть некий горизонт мышления, горизонт проблем. И в этом смысле он – вместилище бытия».
«Я думаю, я тебя поняла». Кратко очеркнём, чьи это слова: брюнетка, полненькое лицо, очки с простыми линзами, приятный низкий голос.
У Вани тут же загораются глаза – и он толкает с какого-то незримого холма какое-то символическое колесо: «А вы знали, что языки мира умирают со средней скоростью два в неделю? А новые не рождаются… как нервные клетки». И дальше это колесо уже катится само, пока кого-нибудь не пришибёт.
«Бред».
«А ты думал, все по-русски говорят и не парятся?»
Пауза.
«А я на днях закончила Пинкера читать…»
Лев оживился: «А-а!.. Ну-ка?»
«… и что-то я не знаю. Замучилась, пока читала. И, с одной стороны, понятно… "Мы стали лучше". А с другой, что-то сейчас всё это читается как издевательство».
«Да… – протягивает Ваня, поглаживая колени, и следом тоном выше, наигранно: – Кровь-то сейчас течёт отовсюду. И ещё так превесело, точно шампанское! А?»
Пауза.
«Надо смотреть шире, – замечает Лев. – Насилия правда стало меньше. Пинкер смотрит на насилие как на социальный, а не как на нравственный феномен». И Ване: «Это какая-то цитата?»
«Это Достоевский».
«Что-то не то. Графиками можно доказать что угодно. Секрет просто в том, чтобы показывать только те графики, которые отражают исходную мысль. А мысль ли? Скорее – мечта…»
«Записки из подлобья это? – (тут Ваня громко прыснул в воздух) покраснев, Лёва сам себя перебивает: – Блин! Из подполья, да?»
«То есть прошло меньше ста лет с большой войны…»
«Из подлобья, да».
«… и разве можно судить? Как будто всё это – подмена доказываемого тем, что хочется доказать…» Пауза. «Чего ржёте?»
«Так».
«У Льва просто причёска… – хихикнул Ваня, как будто не удержавшись. – Но мы тебя внимательно слушали». Пришибло! Лёва наливается кровью и, очевидно, расстроенный тем, что Ане Пинкер не зашёл, и раздражённый тем, что они не одни, а втроём с тем, кто потом будет бросаться словами «зазноба», «друг сердца» и непонятно откуда взявшимся «Татьяна», судорожно переводит тему и запускает ту пластинку, которая всегда идёт легко: «Сейчас, когда поворот в левую сторону уже очевиден, насилие – это лишь…» – стратегия работает: по мере накопления «скучных» слов Ваня начинает барабанить по столу, потирать колени и – в конце-то концов! – уходит к себе. Уходит, напевая достаточно громко, чтобы разговор прервался: «Кто весел – пусть смеётся, кто трезвый – пусть нажрётся…» Разговор снова возобновляется.
Так как и мне за столом было бы скучновато, я пойду вслед за Ваней – как раз вспомнился случай. Помечу его кратко: как-то Ваня запрыгнул на техническую лесенку с зада троллейбуса, на который он опоздал. Проехав так квартал по Гороховой, на перекрёстке «У Эсдерс и Схейфальс» (переспрашивали, хмуря брови: «Где?» – и он невозмутимо повторял: «У Эсдерс и Схейфальс», – дальше спрашивающие недоумённо переглядывались, и тогда он снисходительно пояснял: «Магазин у Красного моста») его окликнули «менты». Всё бы закончилось лёгким выговором, не устрой он перформанс. Что он учудил? Он разыграл декламацию монолога Меркуцио и следующим образом: первые строки как бы неразборчиво бурчал под нос – его переспрашивали, просили паспорт, место работы и пр., – и он в ответ произносил следующие строки, но уже громче, и так далее, пока на всю Мойку не прогремели:
Под нею стонут девушки во сне,
Заранее готовясь к материнству.
Все эта Маб… -
и на этом его повезли в участок. Видимо, там он тоже что-то выкинул, поскольку штраф выплачивал уже не за хулиганство, но об этом он не распространялся. Проведя в отделении часа четыре, Ваня вернулся вечером с таким видом, словно провёл в тюрьме несколько месяцев. Он зашёл к нам со
Кстати, о «левой стороне». Развивая тему симптомов, думаю: «левая сторона» – тоже симптом. Им себя выдаёт недуг лихорадки системоискания. Стоит послушать Льва пару минут, как начинаешь догадываться, что он интересуется историей и социологией, поскольку смотрит увлекательный сериал: невероятные похождения абсолютного духа, как он познаёт сам себя, как путешествует о трёх ногах из эпохи в эпоху, как всюду кем-то высказывается (истолковываю немецкий идеализм, увы, в меру собственных интеллектуальных сил). Не то чтобы он говорит постоянно об одном и том же, скорее, накладывает на мир определённого рода трафарет, оптический фильтр – имеет систему в виду, как несомненную очевидность, известную собеседнику, который её тоже принимает всецело. «Вот имеем мы Пушкина, Гоголя и Достоевского, – говорит он нам как-то. – Известно, что они образуют гегелевскую триаду. А что, спрошу, есть антитезис к Достоевскому, если он – тезис в следующей триаде? Отвечаю: соцреализм. А синтез? – конечно, Бродский». Мы хоть и морщим лоб, но в недоумении остаёмся немы. В нашу квартиру он соблазнился кухней (поскольку его собственное вместилище – не ахти какое: метров пятнадцать и окна в глухой двор-колодец). Я помню, как он зашёл в неё впервые, воскликнув: «Боже!», глядя на лакированную столешницу, на по меньшей мере десяток разнородных стульев. Соблазнился, поскольку это для него означало: больше не надо ныкаться по свободным аудиториям, а собирать сочувственных университетских друзей на «Гегелевские чтения» прямо дома. Очень любопытное зрелище. Я усаживался, бывало, в уголочке и слушал, как трое безветренно душных молодых человека и две постоянно хихикающие девушки – все, горячо верующие в диалектику, – читали вслух «Феноменологию духа». Почти каждое чтение заканчивалось словами модератора (им бессменно был Лев): «Пока не очень ясно, но в следующий раз разберём…» – и молодые люди выдыхали, хлопали друг друга по плечу, благодарили.
Конечно, пару бы слов чисто технических. Понятное дело, с Ваней один на один жить утомительно (Май здесь не помощник), и потому некая событийная логика меня свела с этим гегельянцем, который и сам был чем-то вроде антитезиса к Ване. Я бы хотел сказать, что Маем замыкается эта триединая концепция, но не могу, поскольку, кто такой Май, я толком не знаю. Так или иначе, одна комната пустовала…
Дивная прогулка по сухой и пыльной набережной реки Фонтанки, а-ля Бродский с Рейном в Венеции, – такая, ради каких вообще стоит жить – неспешная, беззаботная, безвременная. Мы говорили о барокко, о Никольском соборе, о масонских структурах на его портиках – и продолжили говорить, захватив лавочку в Никольском саду, но уже о том, как преображается мир, если в послеобеденный кофе добавить чуточку бренди. Заминка, тема исчерпана… «Просят на выход меня через две недели на Союза Печатников. Ищу новый дом». – «Так у нас же как раз..!» Пожалуй, это всё, что следует упомянуть по этой теме.
Вернёмся вместе с Ваней за стол («разбор» как-то не идёт: когда на кухне кто-то так мило беседует, работать просто невозможно, просто невозможно…). «… с тем, как у Ницше определён человек, сейчас поспорит любой психолог, – басит Лев, брюнетка слушает. – Психолог же скажет: человек – совсем не то, что должно превозмочь, а то, с чем должно научиться работать. Значит, мы живём уже в то время, когда и Ницше умер, не то что бог». Это всё, конечно, Ваню горячит, поскольку единственное, что он может возразить или добавить – что Ницше «ел своё дерьмо и был совершенно диким парнем». И он, конечно, это добавляет (не молчать же ему!), чем толкает новое колесо с нового холма, которое так же прилетит рано или поздно Льву в какое-нибудь мягкое место, а тот его не успеет прикрыть.
У Набокова есть строчка: «Спираль – одухотворение круга». Но на этой кухне нет спирали: всё кружится лишь в двух измерениях. Греческий Парменид говорит о небытии так: когда мы в нём, постоянно что-то возникает и уничтожается. «Это как? – спросим мы. – Небытие – это же когда ничего нет. Какое ещё возникновение и уничтожение?» А что здесь есть-то? Гётевский дьявол смотрит на бездыханный труп Фауста и восклицает:
Раз нечто и ничто отождествилось,
То было ль вправду что-то налицо?