Серп
Шрифт:
В то утро в Фулькруме царил лютый холод. Мраморные ступени, ведущие ко входу в Капитолий, обледенели, что делало подъем довольно рискованным предприятием. Уже не один серп поскользнулся и растянул лодыжку или сломал руку. Болеутоляющие наниты сегодня работали с полной нагрузкой, — к вящему удовольствию зрителей, радующихся всему, что замедляло шествие серпов. Еще бы — какие фотки тогда можно сделать!
Роуэн приехал на публикаре один — ни спонсора, ни какого-либо другого сопровождающего. Одет он был в тот самый цвет, которого так чураются серпы — черный. Его зеленый браслет ученика ярко выделялся на этом
Серп, идущий рядом с ним, поскользнулся и упал. Серп Эмерсон, решил Роуэн, хотя официально они знакомы не были. Юноша протянул ему руку, но Эмерсон обжег его свирепым взглядом и отказался принять помощь.
— От тебя мне ничего не надо! — сказал он, вложив в слово «тебя» больше яда, чем Роуэн слышал за все семнадцать лет жизни.
Зато когда он добрался до верха лестницы, его поприветствовал совсем незнакомый серп:
— Вы вынесли гораздо больше, чем положено рядовому подмастерью, мистер Дамиш. Я очень надеюсь, что вы станете серпом. И как только это случится, не откажите — выпейте со мной чайничек хорошего чаю!
Предложение звучало искренне, оно явно не было продиктовано карьерными соображениями.
То же самое происходило и в ротонде: тяжелые взгляды одних перемежались с ободряющими улыбками других. Часть серпов, по-видимому, не определила своего отношения к нему. Роуэн был либо жертвой обстоятельств, либо преступником, подобного которому мир не видел со смертных времен. Он и сам желал бы знать, к какой из двух альтернатив принадлежит.
Цитра прибыла раньше Роуэна и стояла в ротонде с серпом Кюри, не подходя к буфету с роскошным завтраком, — не было аппетита. Все разговоры в ротонде шли, конечно же, о трагедии в монастыре тонистов. До ушей Цитры долетали обрывки бесед, и чем дольше она слушала, тем больше негодовала: все говорили только о четверых погибших серпах. Никого не печалило огромное количество выполотых тонистов. Находились даже такие, кто отпускал циничные шуточки на сей счет.
— В свете трагедии, разыгравшейся в монастыре тонистов, наш конклав приобретает определенный… резонанс, вы не находите? — сказал кто-то и добавил: — Каламбур ненамеренный.
Но, конечно, каламбур был очень даже намеренным.
Серп Кюри нервничала еще больше, чем на осеннем конклаве.
— Серп Мандела сказал мне, что ты неплохо справилась вчера, — сказала она Цитре. — Но даже по тому, как он это говорил, было видно, насколько он сдержан в оценках.
— И что это значит, как вы думаете?
— Не знаю. Знаю только, что если ты сегодня проиграешь, я никогда себя не прощу.
Невероятно! Серп Мари Кюри, великая Гранд-дама Смерти, — и так беспокоится о Цитре! Да еще усматривает собственную вину в ее возможном провале!
— Мне повезло, меня обучали два величайших серпа, когда-либо живших на свете — вы и серп Фарадей. Если уж это не подготовило меня к сегодняшнему испытанию, значит, ничто не могло подготовить.
Серп Кюри просияла. В ее глазах светилась гордость с налетом горечи.
— Когда все кончится, и ты получишь кольцо, надеюсь,
Цитра улыбнулась:
— А я и не думала поступить иначе, Мари! — Впервые она назвала наставницу по имени. Удивительно, насколько естественно это прозвучало.
Пока они ожидали начала заседания, к ним подходили другие серпы. Никто не заговаривал об аресте или о побеге Цитры в Чиларгентину, но некоторые подшучивали над Мари, намекая на ту компрометирующую запись в дневнике.
— В Эпоху Смертности любовь и смерть часто шли рука об руку, — подмигнул серп Твен. — Надеюсь, наш дорогой серп Фарадей был нежен, насаживая тебя на свой кол.
— Слушай, иди-ка выполи себя! — огрызнулась Кюри, но при этом не смогла сдержать улыбку.
— Только если смогу посетить собственные похороны, дорогая!
Твен пожелал Цитре удачи и удалился.
И в этот момент в ротонду вошел Роуэн. Нельзя сказать, что в помещении воцарилась тишина, но шум заметно поутих и тут же поднялся с прежней силой. Роуэн теперь был значительной фигурой. Нет, не как серп, а как нечто иное — возможно, как пария. Но еще ни один пария не вызывал такого озноба у посредников смерти. Одни заявляли, что он хладнокровно убил четверку серпов, а потом поджег монастырь, чтобы скрыть следы. Другие говорили, что ему повезло вырваться оттуда и на нем нет никакой вины. Цитра подозревала, что какова бы ни была правда, она гораздо сложнее, чем любое из этих утверждений.
— Не заговаривай с ним, — одернула серп Кюри, перехватив взгляд, который ее ученица бросила на Роуэна. — Не позволяй ему даже заметить, что смотришь в его сторону. Это только осложнит ситуацию для вас обоих.
— Знаю, — призналась Цитра, хотя и надеялась втайне, что ему хватит дерзости протолкаться к ней сквозь толпу. И, может быть, сказать что-то такое, чтобы она сразу поняла: он вовсе не такой закоренелый преступник, как утверждают люди…
Если сегодня изберут ее, она не станет противиться эдикту, но… Она придумала план, который мог бы спасти их обоих. Он был далек от стопроцентной надежности, да и вообще, если быть до конца честной с самой собой, больше походил на отчаянное хватание за соломинку, чем на план. Но даже самый слабый проблеск надежды лучше, чем полная безнадежность. Если Цитра сама вводит себя в заблуждение, то оно, по крайней мере, поможет ей пережить этот ужасный день.
Роуэн много раз прокручивал в голове возможные события этого дня сначала и до конца. Он решил не подходить к Цитре, когда увидит ее. Ему не нужен был советчик, чтобы сказать, что так будет лучше. Пусть они никак не соприкасаются до того страшного момента истины, который разведет их навсегда.
Если она выиграет, она выполет его — в этом Роуэн был уверен. Она исполнит свой долг. Ее сердце разорвется, но в конце концов она поступит как положено. Он размышлял, какой способ она изберет. Может, сломает ему шею, тем самым замкнув круг и увенчав гроб их злосчастного двойного ученичества красивым алым бантом.