Сервелант
Шрифт:
– Ох, колбаса чертова, одни неприятности от тебя, – удовольствия в произнесенной фразе, как я ни старался, не уловил. – Теперь все образцы заново собирать. Елки-моталки, что за жизнь такая пошла?!
– Простите? – удивился я.
Мне-то казалось, что человек должен обрадоваться такой удаче в виде меня, поэтому я и не понял, какие-такие от вашего покорного слуги неприятности.
На слово это единственное, произнесенное мною в вопросительной интонации Николай среагировал опять неадекватно – от стола в испуге отскочил. А я то думал, что он уже понял мои способности к устной человеческой речи. Ведь обратился же. Пусть, с негативной эмоцией, но лично ко
Ладно, хорош. Вернемся лучше, Леша, к описанию тех событий, о которых шла речь до лирического отступления.
Мне, как ты понимаешь, отскакивать было некуда, да и незачем, между нами говоря, поэтому я продолжал гнуть свою линию. Решил я Николая успокоить. Но как это сделать? Словом? Не думаю. Это только в сказках колбаса говорить может. И то не колбаса, а лягушка какая-нибудь или волшебное полено, на худой конец. Что же делать, думаю? И ответа, представляешь, долго найти не могу. А потом мысль проскочила спасительная и гениальная – я же двигаться могу. С малого приучать надо человека к чуду, а то и впрямь с ума можно тронуться. Повел я, значит, бочком аккуратненько, чтобы не разбить больше ничего. Шевельнулся, изогнулся слегка – пускай думает, что я животное какое-нибудь ползающее. Змея, к примеру. Про змей я тогда, естественно, не знал ничего, но интуитивно чувствовал, что существуют такие твари в мире нашем необъятном. Да, изогнулся, а сам смотрю за реакцией на свое поведение. Ура, есть реакция! Колюня к столу снова приблизился и на меня внимательно так уставился. Что, мол, дальше будет? Слов, однако, не произносит. Наблюдает. Мне б, дураку, еще пару-тройку раз для приличия выгнуться, подготовить его как следует, нет же – черт за язык дернул.
– Ну что, – ехидно спрашиваю, – в первый раз говорящую колбасу видишь? Интересно?
Сказал так, и пожалел моментально, потому что наш научный работник сознание потерял и как стоял, рот разинув, так и рухнул на пол. Теперь-то я его понимаю. Это ж какой стресс человек перенес, ты представь?!
Дальше, конечно, все нормально было, а то бы я, как сам понимаешь, с тобой здесь сейчас не сидел. Стойкий народ, все-таки, эти научные работники. Повалялся Николай какое-то время в обмороке, а потом в себя пришел. Куда деваться, не помирать же в одних трусах имени освобожденной женщины востока на грязном полу. Мне тогда страшновато было – а ну, как очнется, схватит меня и в окно вышвырнет от греха подальше. Ничего, пронесло. Интерес, наверное, оказался посильнее страха.
Очнулся, в общем, Колюня, поднялся с пола, кряхтя тяжело, видимо, головой ударился не слабо. Кто ж виноват, что ковра мягкого и пушистого в комнате нет? В общем, на диван уселся, взгляд свой безумный в мою сторону направил и шепчет что-то довольно тихо, так, что я и расслышать-то не могу. А потом, то ли голос потерянный нашелся, то ли первобытный ужас свой перед неоткрытыми наукой явлениями превозмог, позвал меня.
– Эй, – произнес, – колбаса… Ты взаправду говорящая, или это я тихонечко тронулся?
– Взаправду, – отвечаю. –
На этот раз без обмороков обошлось и без истерик психических.
– Ну ладно, – говорит, – коль, взаправду. Чего только на свете не бывает. Кино я недавно смотрел. «Человек-амфибия» называется, так Макарыч говорит, что на реальных фактах основано.
– Человек, – переспрашиваю, – кто?
– Амфибия, – поясняет. – Это значит, что под водой жить может. Жабры у него плюсом к легким, вот… Как у рыбы… Слушай, колбаса, а ты чем говоришь? Рта-то у тебя я чегой-то не заметил.
– Не знаю, – отвечаю, – самому интересно. Молодой я еще, только сегодня на свет белый, можно сказать, явился. Многое мне еще понять надо, многое узнать… Поможете?
– Попробую… Да, колбаса, видимо не прокопченая ты, не все гены в тебе умерли, а то бы откуда разум-то возник? И не простой разум, а, я бы сказал, философский. Твои рассуждения послушаешь, над жизнью начнешь задумываться… Слушай, а тебя не из человечинки ли сделали? Слышал я от нашего сторожа, что от многих неугодных КГБ – есть такая зловещая организация – избавляется по-дикому. Говорил, будто лагеря и ссылки – это цветочки еще… Может и вправду, философа какого антисоветского на колбасу пустили?
– Не знаю, – говорю я, – возможно. Иначе, откуда я такой взялся? Подумать надо… Извините… э-э…
– Николай. Можешь звать просто Колей. И давай без фамильярностей, на «ты», договорились?
– Ага, просто Коля, очень приятно. А я – просто Сервелат. Я представлялся уже, но ты, наверное, не помнишь.
– Слово «просто» не говори. Обращайся – «Коля». Ладно? А то, «просто Коля» – звучит как-то смешно. Как в фантастической кинокомедии про роботов.
– Хорошо, Коля. Тогда я – Сервелат. Тоже без «просто». Я б себе имя другое взял, но, как ты понимаешь, выбора не было.
– Понимаю. Его, выбора, никогда в серьезных вещах нет… Как жить теперь будем, Сервелат? По-старому уже вряд ли получится, а по-новому я еще не пробовал. – Николай выглядел растерянным. Видимо, многое в его голове переменилось с тех недавних пор, как он меня встретил.
– Подумать надо, – отвечаю, – такие вопросы быстро не решаются. Я бы, Коля, на твоем месте, смысл в жизни-то поискал, с целью-то определиться б пора уже. Вот я, например, человеком быть хочу, а смысл вижу в устройстве твоей личной жизни.
То ли смешное я чего сказал, то ли Николай сам что-то вспомнил, но захохотал он так, что я думал – потолок обвалится. А когда истерика эта, мною непредвиденная, кончилась, Коля, икая изредка, и говорит:
– Давай-ка, брат Сервелатушка, спать. Устал я за неделю. Над твоим очеловечиванием и устройством моей жизни завтра подумаем. Утро вечера мудренее. Тебя в холодильник положить или здесь останешься?
– Положи, – говорю, – напугал ты меня про недокопченость. Вдруг и впрямь протухну. Не хотелось бы. Жизнь-то только начинается.
Ночь я провел в холодильнике. В полном одиночестве. Не протух, но замерз. Вспомнил даже про цепочку какую-то, про которую в лаборатории говорили, что, мол, погибнуть может она от мороза. Но сколько я не ворочался, никакой цепочки, Леша, я на себе тогда не нашел. Серьезным морозом, правда, тоже не обеспокоился. Не было его. Поэтому успокоился и заснул. Снов в ту ночь не видел. Видимо, тоже устал. Еще бы, столько нового узнал, столько событий пережил. Я скажу тебе, Алексей, что прошедший день этот, пожалуй, был самым насыщенным днем в моей жизни. Поэтому подробно так его и описывал. Ты не переживай, дальше легче будет.