Сестры
Шрифт:
Стелла Питерс знала, о чем он думает. Будучи хорошим доктором, она вступала в доверительные отношения со своими пациентами; Софи не раз говорила ей, как важен этот ребенок для них обоих. И теперь сияющее лицо Ричарда подтвердило это.
– Ладно, я не ухожу из больницы, но мне надо еще кое-что сделать, так что загляну чуть позже. Ни о чем не беспокойтесь. С ребенком все в порядке, с матерью тем более. Я сделала ей укол, так что боли вполне терпимы, но, между нами, по-моему, Софи боль нравится. Она самая сильная мамочка, какую я видела.
– Ну ладно, поскорее возвращайтесь. –
Стелла Питерс направилась в сестринскую, но телефон зазвонил раньше, чем она открыла дверь. Сестра взяла трубку:
– Да, она как раз здесь, – и передала ей трубку: – Доктор Питерс, это вас.
Стелла Питерс ворвалась на станцию неотложной помощи. Масса вопросов читалась на ее лице. Правда, она уже решила ничего не сообщать родителям. Судя по тому, что она услышала по телефону, здесь на счету каждая секунда.
– Похоже, ребенка мы потеряли, – быстро заговорил реаниматор. – Мать тоже на грани. Кровяное давление все время падает, кровотечение остановить не можем. Либо полностью нарушена плацента, либо разорвана матка, или кое-что похуже. – И он отступил в сторону. Что бы теперь ни случилось, он слагает с себя персональную ответственность…
Стелла Питерс мысленно перехватила дирижерскую палочку, которую ей вручили.
– Какое сейчас давление? – Ее глаза остановились на показаниях электрокардиографа: там тянулась почти ровная линия, лишь изредка приподнимаясь. Возможно, потеряна большая часть питавшей сердце крови, и кровеносная система нарушена.
– Систолическое давление пятьдесят, нет, сорок пять. Диастолическое не регистрируется.
Она была на грани смерти, почти наверняка уже погиб ребенок – стал жертвой потери кислорода маткой. Был всего один, да и то слабый, шанс: немедленное удаление матки, чтобы остановить кровь. Секунду Стелла Питерс медлила: она посмотрела в глаза молодого доктора. Оба знали, что следует предпринять, но решение это было роковым. Им предстояло удалить матку у пятнадцатилетней девочки, которая только что потеряла своего ребенка. Операция обрекала ее на бесплодие. Альтернативой этому была смерть. Иного выбора не было.
Стелла Питерс вздохнула всей грудью. В ее практике было всего два подобных момента, когда ей приходилось играть роль Бога и в считанные секунды принимать решения, правильность которых проверялась потом всю жизнь.
Она знала, что следует делать, и понимала все последствия. Начинать нужно было немедленно – прямо здесь, в нестерильном, неподготовленном помещении, без подходящих ассистентов. Минуты, которые они потратили бы на подготовку, могли убить пациентку.
В ее властном голосе прозвенел металл:
– Приступаем к удалению матки – прямо здесь. Сейчас. Кто-нибудь, дайте мне скальпель номер два.
Джули взмывала вверх, счастливо паря между небом и землей. Душа ее была непостижимо легка, она была одна в целом свете – боль и горечь остались там, внизу – в гармонии с солнцем, и с ветром, и с невероятной красотой природы. Ей вот-вот должны были открыться какие-то удивительные конечные тайны бытия, самая суть вещей, начало Вселенной, бескрайние пути космоса. Но там, внизу, едва видимые, какие-то люди столпились возле старой, истерзанной оболочки – кажется, они что-то кричат ей. «Вернись, вернись, Джули», –
Интерлюдия
Лондон, Англия. 1970
В церкви было тихо, как в склепе, и слабые бледные лучи предвечернего солнца, проникавшие сквозь стекла витражей, нежились в пустоте. Но и они не могли разогнать того вечного покоя и одиночества, в которых возрастала любовь к Богу. Бледный свет от потрескивающих свечей бликами играл на высоком алтаре и отражался на полированных спинках скамеек из красного дерева. На скамье в исповедальне за перегородкой сидел с опущенной головой, со скрещенными руками священник. И только его сердце чувствовало загробный холод.
Он поднял голову, сноп серебристо-золотого света упал на его лицо, являя выражение вечной тоски, которую никто не в силах был развеять. Он вновь почувствовал, как дрожь пронзила его. Но ее вызвал не холод неотапливаемой церкви, а неуловимое предвосхищение того, что должно свершиться в этом месте и в этот час. Он мысленно улыбнулся, отмечая свою сверхъестественную способность воздействовать на тех, кто прислушивается к небесам. Он перевернул страницу в псалтыри, лежавшей у него на коленях, и губы его зашептали слова так хорошо известной ему молитвы. Пытался ли он вызвать дух мучительной потери из этих холодных каменных стен, дух, который ускользал через металлические решетки и припал к старинным потолкам с причудливой старинной резьбой? Или он просто старался успокоить свою душу, готовясь к целительному таинству исповеди?
Скрип отворяемой двери нарушил тишину. Еще невидимый кто-то вошел, стоя в открытых дверях Божьего храма. Священник повернул голову на звук, и его забившееся сердце подсказало ему, что его томило предчувствие прихода этой души, которая томится и не находит покоя. Душа измучена – так далека она от Бога и все же стремится в это чуждое ей место, чтобы облегчить свои кошмары… или чтобы искупить их.
Сначала шаги прошелестели по боковому нефу, потом стали тверже. Грешник утвердился в своем решении и заспешил.
В нескольких дюймах от священника шаги смолкли. У дверцы в исповедальню.
И вновь могильный холод коснулся души священника, сильнее и гораздо реальнее, чем прежде.
Он увидел тень кающегося грешника через решетку красного дерева – тот опускался на колени.
Он задержал дыхание и постарался утишить тяжело забившееся сердце.
– Господь милосердный, укрепи меня, помоги в том, что я должен услышать, – прошептал он.
Раздался сильный, ясный голос:
– Прости мне, Отче, мои прегрешения.