Сестры
Шрифт:
Телефон прервал его мечтательное настроение, и он поспешил в гостиную, чтобы ответить на звонок, завернувшись в гостиничный махровый белый халат и прихватив большой флакон туалетной воды «Келвин Кляйн обсешн».
– А, да. Попросите его подождать. Я спущусь примерно через полчасика.
Он опустил трубку на рычаг и прошел в туалет. В Нью-Йорке все просто. Сшитые в Савиль-Роу костюмы от Хантсмана или Андерсона и Шеппарда годились на любой случай. Но в Лос-Анджелесе стиль был иным – небрежным, созданным для отдыха, а не для работы, молодежный и немного кричащий. Полное дерьмо, но благоразумнее было следовать этой блажи. Поэтому он выбрал синие слаксы, просторную рубашку и коричневато-рыжий твидовый короткий пиджак, слегка зауженный в талии. Его пикантный внешний вид вполне соответствовал тем пикантным приключениям, которые –
В бунгало-3 в «Шато Мармонт», в комнате, где покончил с собой Белуши, Билли Бингэм сидел на пару с Эм-ти-ви. На самом деле вы никогда по-настоящему не смотрите музыкальную программу больше, чем она смотрит на вас, но сидите в этаком подвешенном состоянии оживления, которое нельзя назвать ни приятным, ни неприятным; более всего оно походит на достигаемое в восточной религии состояние нирваны, такого ощущения нереальности – когда тело кажется отринутым, ничего вроде бы не происходит, но время неумолимо движется вперед. Когда какая-нибудь особенно навязчивая песня ударяет по вашим нервам, у вас возникает ощущение, что вы слушаете, но в основном это просто вопрос выносливости. Под аккомпанемент Эм-ти-ви Билли понял, что жизнь продолжается, что это сильнее того, что он не хочет продолжать ее. Здесь, в Лос-Анджелесе, в «Шато», в нескольких футах от «Стрип», каким-то образом оказывалось, что с ним ничего ужасного не произошло.
Возможно, этим стенам хотелось многое рассказать. Осталась ли прежней обстановка, которая помнит события трагической ночи марта 1982 года, когда отставная любовница, торговка наркотиками Кети Смит, «связывалась» с Белуши в последний раз? Билли содрогнулся от этой омерзительной мысли. Он не просил именно этот коттедж. Просто сказал, что хотел бы домик рядом с бассейном и чтобы было где припарковать его машину. Крутые, прямо спускающиеся в воду ступени и отдельный бунгало-3 удовлетворяли всем его требованиям, и даже двести пятьдесят долларов не показались слишком дорогой платой. И все же какие бы изменения ни коснулись внутреннего убранства, здесь все было сплавлено в неопределимом своеобразии «Шато» – трансильванский стиль девятнадцатого века смешивался с той манерой, в которой в пятидесятых строили дорогие мотели. Стены были оштукатурены в коричневато-серый цвет, грубые шерстяные покрывала застилали кровати, а многочисленные шкафы выглядели так, будто они могли бы понадобиться. И все это было окутано тайной голливудских мифов – Гарбо, Гарлоу, Флинн перебывали в этом отеле; здесь останавливались таланты, которым еще предстояло раскрыться или чья слава уже закатилась.
Но почему «Шато»? Золотая кредитная карточка «Америкэн экспресс», которую выдала ему Джули и которая существовала главным образом благодаря легкости, с какой можно было ее лишиться, позволяла ему выбрать любой отель в Лос-Анджелесе, чтобы остановиться на один вечер. Когда они были вместе, то останавливались обычно в «Бель-Эйр», среди высокопоставленных людей с давно нажитыми деньгами в безопасном уединении за маленьким мостиком, среди лебедей. «Бель-Эйр» был аристократом среди отелей Лос-Анджелеса и удобно удален от угроз и наслаждений дикого и тревожного города. Билли мог бы отправиться в розовое буйство отеля «Беверли-Хиллз». Он был новее, свободнее в нравах и все же прочно удерживался на третьем месте в здешней иерархии, несмотря на частую смену владельцев, вызывавшую негодование. Можно было выбрать еще «Беверли-Вилшир» – всегда переполненный благодаря Родео и его магазинам, но немного обезличенный сейчас, чересчур деловитый. Так что оставался лишь «Шато». Гордый, старый, без ресторана, без баров, но зато с историей Голливуда, живущей в его стенах. Билли способен был не обращать внимания на грязь, которую иногда замечал в бассейне, на шум водопровода и всего прочего, а также на людей, которые поднимали шум глубоко за полночь. В конце концов, в «Шато» и он себе мог позволить иногда пошуметь.
Но куда важнее вопроса «почему «Шато»?» был вопрос «почему вообще Лос-Анджелес?». Было два возможных ответа на этот, лежащий на поверхности вопрос. Во-первых, замечательно было освободиться от Джули – от ее вечного, бесцеремонного, всепроникающего присутствия. Во-вторых, не мог же он, художник, вечно сидеть
Господи, как же ему хотелось ее увидеть! Часы, проведенные вдали от нее, казались неделями отчаянных мук. Ему было необходимо увидеть ее лицо, ощутить ее тело, вдохнуть ее запах и охладить пыл своей страсти, вновь и вновь сжимая ее в своих объятиях, как это случилось однажды на горной вершине, пока не погасло пламенеющее солнце и ночь не поглотила их.
Из телеящика Витни Хьюстон сладко нашептывала ему свою бессмыслицу. Растворившийся в нем ром переменил его намерения. Он решил было встретиться с Джейн завтра, а ночь как-нибудь пережить. Но теперь он не был в этом так уж уверен.
Его рука потянулась к телефонной трубке. Номер он помнил наизусть.
Щелкнул автоответчик:
– Это Люси Мастерсон. Слушай, сейчас меня нет здесь. Оставь свое сообщение и что там еще, но если тебе на самом деле понадобилось найти меня, желаю удачи! Я отправляюсь танцевать. Приходи в «Пинк», или в «Крэк», или в местечко поновее этих. Если тебе посчастливится их разыскать. Пока-а-а-а!
Билли отшвырнул трубку. Его жизнь может оставаться при нем еще несколько часов.
Джошуа Шихан раскинул пять приглашений, как будто это были игральные карты, да, собственно, в каком-то смысле так и было: приглашения на вечерние «развлечения». Прежде чем показать фокус, он, как мог, перетасовал их, полагаясь на случай и снимая с себя всякую ответственность. Он был распорядителем сегодняшнего вечера. Успех или неудача вечера целиком были на его совести. Это во многом зависело от порядка событий, от того, какой клуб он посетит в первую очередь, где напитки и наркотики уже работают на тебя больше, чем против тебя, и прежде чем пауки поздней ночи и раннего утра начнут ткать свою паутину, пронизывая острой болью твою поясницу и превращая удовольствие в страдания.
«Крэк». «Фотографи». «Делила». «Спиди Гонсалес». «Пинк». В котором из них веселье перерастет в нечто большее?
Карточки-приглашения лишь намекали на то, что подразумевалось в них. Геометрические фигуры. Обычно одетая девушка. Вычерченный земной шар. Ничего более конкретного, но достаточно для того, чтобы вызвать в воображении посвященных все, что с этим связано. Только вхожие в эти закрытые заведения знали место устроения ночных увеселений. Эти нелегальные клубы не имели постоянного места; их запрещенные бары, их подвижные звуковые системы, их сборища никогда не оставались больше недели на одном месте, избегая налета полицейского патруля. В этом было нечто напряженное – ощущение недозволенности, нависшей угрозы, единства перед лицом общего врага. Там не было никакого «дорогу полиции!», совершенно исключалась кошмарная нью-йоркская попытка навязать фальшивую исключительность, предоставляя каким-то болванам решать, кому позволить, а кому не позволить танцевать под музыку. В Лос-Анджелесе подобные штучки были никому не нужны. Если вы туда попадали, с вами все было в порядке. И выходили вы оттуда вместе со всей тамошней толпой, потому что вы узнали секрет постоянно меняющегося адреса – секрет, узнать который было не так-то легко.
Посетители постоянно менялись. Но группа, которая была здесь на прошлой неделе, могла явиться снова. Естественно, дух полицейских витал в воздухе, истории об их поисках и вынюхивании становились местным фольклором, передаваемым ветеранам прошлогодних, уже исчезнувших клубов – «Пластик Пэшн», «Стэйшн», «Биттер Энд», «Дёрт бокс», «Ариэль». Бары, шоу, танцоров и помещения должно было бы штрафовать все скопом за их вклад во всеобщее развращение.
И все же Джошуа Шихан сделал выбор и остановился на клубе «Трабл Фанк», сознавая свою пугающую ответственность. Люси Мастерсон, как и всегда, предоставила ему позаботиться о деталях. Сегодня вечером с английской красоткой под руку и с любовным огнем в очах она хотела самого лучшего увеселения.